— Нет, шофер с ним не разговаривал, но узнал неоспоримо.
— По «обличью фигуры», — вставил Самотесов.
— Да, по «обличью». И я не понимаю, почему вы так упорно высмеиваете все разговоры об этом «обличье», почему так упорно отбиваетесь от фактов! Вы и другие много говорили мне о трудолюбии Расковалова, о его преданности делу, о его прошлом… Я вовсе не глух к тому хорошему, что говорят о человеке. Но на каком-то этапе давление порочащих фактов становится непреодолимым, Никита Федорович. Мне кажется, что мы подошли к этому моменту вплотную. Решительные выводы напрашиваются все настойчивее.
— «Сказочки» на вас давят, товарищ Параев, — живо возразил Самотесов. — Сами, небось, понимаете, что это «сказочки». Почему выводов не делаете? Дорога ведь в Конскую Голову короткая. Пора уж как будто меры принять.
— Спасибо за совет! — улыбнулся Параев. — Все будет сделано своевременно. Но прямо скажу вам: трудно вести следствие, трудно составить полную картину дела, пока люди слепо продолжают верить там, где они должны были бы судить просто и здраво, без скидок на личные симпатии…
— Много, значит, таких людей?
— Не мало… Но вопрос не только в количестве, а в качестве. Особенно печально то, что среди защитников Расковалова есть и такие, как вы, товарищ Самотесов: человек, видный в парторганизации, человек, с которым считаются и слово которого как бы прикрывает Расковалова, снижает в отношении него бдительность…
Самотесов неожиданно поднялся во весь рост, лицо его залило огнем.
— Кончать этот разговор нужно, товарищ Параев, — с трудом сдерживая себя, сказал он и тяжело прошелся по землянке. — Не желаю я этот разговор продолжать. Ишь, что завели! До нынешнего дня, значит, я от фактов отмахивался, чужака за советского человека принимал, бдительность народа снижал, а вы, спасибо, мне мозги поправили, и я все как есть понял.
— Но очевидность!