Несколько раз возле него появлялась Ленушка, и он спрашивал ее сквозь сон, не пришел ли Осип из Баженовки, не вернулся ли Петюша, в своем ли сознании дед Роман. Голосок Ленушки вплетался в дремоту.
Неожиданно в испортившемся механизме времени колеса повернулись так резко, что вместо дня сразу стала ночь. В окно украдкой проник сиреневый луч молодого месяца и протянулся вкось над изголовьем. Он выбрал из неподвижной темноты колено человека, сидевшего на табуретке возле печи. На колене лежала небольшая костлявая рука с беленьким колечком на безымянном пальце.
— Вы, Никомед Иванович? — окликнул Павел, не удивленный появлением Халузева.
— Проснулись, Павел Петрович? Как себя чувствуете, дорогой?.. Девочка тут сказывала, что вы крепко приболели.
— Нет, теперь ничего. Слабость только. Но это пройдет…
— Это-то пройдет, — вздохнул Халузев. — Вот узнал в среду, что вы у меня дома были, хотели повидаться.
— Да, был… Но неужели вы из-за этого приехали?
— Нет, я ведь недалеко отсюда, в Гилевке, под самой Баженовкой. Для друга и семь верст не околица.
— Как вы узнали, что я в Конской Голове?
— А от Осипа, от пьянчужки, сегодня прослышал. А не он, так другой сказал бы. О вас нынче много говорят. — Он добавил со вздохом: — Весьма прискорбно…