— Да, печальную известность приобрел…
— Весьма, весьма прискорбно, — повторил Халузев. — Что ж дальше намерены делать?
— Сейчас не хочу об этом думать.
— Глядите, как бы другие думать не стали, оно всегда хуже, — пригрозил Халузев.
— Не будем об этом говорить. Я почему-то надеялся, что вас увижу. Мне это нужно было, Никомед Иванович. Мне вас о многом расспросить нужно, — медленно проговорил Павел. — Об отце расспросить… Мои неудачи на шахте кто-то, вероятно старожилы, связал с именем отца. Говорят, что он работал на Клятой шахте, взорвал ее перед самым приходом Красной Армии, погубил при этом нескольких забойщиков. Правда все это?
Никомед Иванович молчал, только рука, лежавшая на колене, начала однообразное движение: пальцы сжимались и распускались вновь, точно старик забирал в горсть что-то мягкое и ускользающее.
— Что же вы молчите? Правда все это? Вы должны знать, вы с отцом, по-видимому, дело имели.
— Знакомство с вашим папашей я водил, точно, — подтвердил Халузев. — А насчет того, чтобы знать это, не знал. До меня такое не дошло.
— Хорошо… До вас не дошло, но вы встречались с отцом, вы знаете его в быту. Скажите, эти преступления — страшные преступления, которые ему ставятся в вину — были на него похожи? Был он способен по своему характеру на эти преступления?
Теперь рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак, будто наконец схватила, удержала то, что до сих пор не давалось.