— Вы ближе к делу, — бросил Павел. — Закоулков и предисловий не люблю.
— Постой, не подгоняй меня! Дай говорить. Может, я в последний раз с тобой так говорю. А я тебя полюбил, Павел Петрович, я тебя полюбил, потому что ты мне понравился. Работал ты самозабывчиво. Невеста у тебя завидная, а ты всю силу на работу ложил, хоть знаю, что Валентину Семеновну ты уважаешь. Вот я и верил, что ты за шахту от чистой души бился.
— С каких пор вы обо мне стали в прошедшем времени говорить, как о мертвеце?
— О тебе всякое толковали, — продолжал Никита Федорович, пропустив его слова и повысив тон. — Меня сбивали, а я на своем стоял. Говорят мне: знал ты, что твой отец на Клятой шахте робил, подорвал ее. Я проверяю, вижу: нет, не знал. Значит, дальше верю. Говорят мне другое, а я опять не верю… Думаю: не может того быть, не знал ты, что отец Клятой шахтой владел. Знал ты это?
Павел вскочил. Поднялся и Самотесов; Федосеев подошел вплотную к Самотесову, готовый в случае чего удержать его. Но теперь было видно, что Никита Федорович либо сразу отрезвел, либо и пьян вовсе не был, — такими прозрачными, светлыми стали его глаза.
— Ложь! — прошептал Павел. — Вот на что управляющий намекал! Ложь!.. Шахта принадлежала акционерной компании!
— Не знал, что шахта отцова? — повторил Самотесов, глядя все так же неотступно. — Смотри, Павел Петрович, поздно будет признаваться… Тихон, ты свидетель. Делать?
— Давай! — коротко разрешил Федосеев. Медленно вынув из кармана кожаный кисет, Никита Федорович достал из него и протянул Павлу свернувшийся в трубку пожелтевший клочок бумаги. Павел прочитал, вцепился в край столешницы; бледность быстро разлилась по лицу; казалось, он готов лишиться чувств. — Что? — трудно спросил Самотесов.
— «Альмариновый узел», — проговорил Павел, вышел из-за стола, остановился на пороге, придерживаясь за косяки, точно хотел раздвинуть дверь, добыть больше воздуха, который все никак не мог наполнить его грудь.
Он смотрел в ночь, в темноту. Память быстро, жадно восстанавливала все случившееся в день получения наследства.