— Если туда пробиваться, так с гатей начинать придется, с топора, — упрямо продолжал свое Самотесов. — Силовая линия в трех-четырех километрах. Подводку делать надо, трансформатор добывать, понизительную будку строить… Там делов!..
Вдруг Федосеев рассмеялся; его миловидное смуглое лицо сразу помолодело.
— Вот рядится, вот рядится! — воскликнул он. — Будто никто не хочет учесть, что дело трудное. Да учитываем мы, учитываем! — Уже без смеха сказал: — Тебя напарник два раза спросил, что ты надумал, как решил. Ты отвечай… Может быть, ему другого напарника искать надо? Внеси ясность!
— А какая там ясность! — нахмурился Самотесов. — Труднее дела видели, не пряниками кормлены. А порядиться надо, как же иначе. А то вы в тресте чувствовать не будете.
— Значит, завтра даем согласие! — обрадовался Павел.
— Милое дело! — скрепил Федосеев и встал; прощаясь, протянул руку Павлу, и его лицо стало юношески смущенным. — Я ведь вас уже давно знаю, товарищ Расковалов, еще до войны был вашим болельщиком. Тоже боксом увлекался. Очень обрадовался, когда прочитал в «Уральском рабочем», что, вернувшись из Донбасса, вы восстановили звание чемпиона области в своем весе.
— Вот не знал! — с уважением сказал Самотесов. — Не знал, что у меня такой напарник. Не раздеремся, Павел Петрович, как думаете? Я бокса не знаю, а по-русски наотмашку действую исправно… Помнишь, Тихон, как мы в Сергах?..
— Помню, помню! — И Федосеев заторопился: — Завтра встретимся в тресте. Надеюсь, что вы выступите уже с готовыми предложениями.
Он ушел.
— В столовую не пойдем, Павел Петрович. Пожуем что есть, чайком запьем, толковать станем, — предложил Самотесов.