Стало тяжело, как никогда в жизни. Он был близок к тому, чтобы вернуться в землянку и потребовать: «Не скрывайте ничего! О чем вы говорили с Федосеевым, что сказал Федосеев?», но сдерживал себя, вдвойне и втройне кропотливо занимался каждой мелочью в работе по расчистке шахтного ствола.
Пасмурный сидел Самотесов за столом, машинально перелистывая справочник по горным работам. «Экое навернулось вокруг парня! — думал он и пытался успокоить себя: — Да нет, разберемся, глупостей не допустим. Наш человек, и никаких!.. Не допустим глупостей!» Но хмурь не оставляла его, мысли все время возвращались к недавнему разговору.
Послышалось осторожное покашливание. В дверях стояли вахтеры: профорг охраны Пантелеев и Заремба. Они держались навытяжку, если только это было возможно при их вовсе не воинской выправке.
— Что? — спросил Самотесов тускло, точно спросонья.
— По поводу выговора, — прогудел Пантелеев, выдвигаясь на шаг вперед. — Сними выговор, Никита Федорович!
— Какой там выговор?
— Павел Петрович на него наложил строгий выговор с предупреждением, — и Пантелеев кивнул в сторону своего спутника. — А неправильно! Ты послушай, Никита Федорович…
Пантелеев был пожилой коренастый человек, заросший черной бородой без седины, в брезентовой куртке и монументальных сапогах. До поступления на шахту он состоял охотником при Баженовском колхозе и из леса принес особую повадку — независимую и хмуровато-усмешливую. Пока он своим глухим и густым голосом подробно объяснял, что произошло между Павлом Петровичем и Зарембой, его подзащитный стоял как вкопанный, впившись в Самотесова глазами, изображая ревностного служаку, который, если уж на то пошло, заслуживает поощрения, а не взыскания.
— В организацию службы на шахте не вмешиваюсь! — возразил Самотесов, выслушав Пантелеева. — А ты сообрази, Егор Трофимович: под носом у Зарембы напакостили, а он свят-свят не виноват! Есть у вас положение, скажи?
— Ну, есть, — согласился Пантелеев. — Так ты, Никита Федорович, в свой черед пойми, что Заремба человек новый и имеет еще шаткость. Видит, идет по гати начальство. Окликает — никакого внимания. Значит, он должен в начальство стрелять?