— Я говорю не о той статье, что мы прочитали вместе с тобой, — перебил его Ли Чан. — На доске ведь совсем другая!
В дверях появился Жэнь Го-чжун, только что вставший с постели:
— Не та статья, так, может быть, вот эта, — со скучающим видом указал он на клочки бумаги, валявшиеся на земле.
— Прочитай эти строки не я, а кто-нибудь другой, кто тебя не знает, попал бы ты под подозрение. Ты пишешь, что деревенские власти гонятся за собственной выгодой… А доказательства? Где у тебя доказательства?
— Что такое? — растерянно спросил Лю, протирая близорукие глаза, словно стараясь рассеять туман.
— Ты пишешь, что Ли Цзы-цзюнь подкупает арендаторов, что он хочет произвести передел земли только для вида. Но это бы еще ничего! Ты утверждаешь, что деревенские власти подкуплены помещиками. Какой чорт толкнул тебя ка это?..
Сдернув с плеча мохнатое полотенце, Ли Чан в волнении стал обмахивать раскрытую грудь.
— Верно, товарищ Ху Ли-гун находит, что актив плоховат у нас, что он нуждается в критике. Но нельзя критиковать голословно. Нельзя что попало заносить на доску! Без доказательства! Товарищ Ху правильно сказал сегодня, что такая клевета приносит вреда больше, чем распространяемые разной сволочью небылицы вроде того, что Восьмая армия не удержится, что гоминдановские войска придут не сегодня-завтра. Это могла сделать только рука врага.
— О Небо! Что мне сказать? Ведь я, Лю Чжи-цян, поклялся в верности партии. Я заносил на доску только то, что было одобрено вами. Я учительствую двадцать лет, и все эти годы я, человек образованный, гнул спину перед богатыми, перед жандармами и предателями: я кланялся им в пояс, как последний служка в ямыне[41]. И как только я все это выдержал! А коммунисты уважают интеллигенцию. Весной, когда меня послали в Калган, я встретился со многими известными товарищами; все они были доступны, просты в обращении. Только среди них я почувствовал себя человеком. И я решил последовать их советам, перевоспитать себя, служить народу. А ты говоришь, что я пишу против руководителей! Что я срываю земельную реформу! Так, что ли? Ах, брат Чан! Такой обиды мне не стерпеть. Ты обвиняешь меня, даже не разобравшись!
— А может быть, это написал тайком кто-то другой, — прервал красноносый У жалобы оскорбленного Лю. — Может быть, кто-нибудь пробрался туда рано утром? Ведь в деревне не один только учитель Лю грамотный.