Минул день, и только поздно вечером, когда центр черной пурги переместился куда-то в сторону Берингова моря, пограничники увидели в тундре белый холм.
Филиппов и двое пограничников начали раскапывать холм, потому что в этом месте не было скал и это мог быть только засыпанный снегом самолет. А двое других солдат не могли уже им помочь: ефрейтор Варфоломеев лежал обмороженный, выбившийся из сил, а Владимир Орлов — он заменял на заставе фельдшера — оттирал его снегом.
Минут через двадцать усиленной работы пограничники откопали из-под снега разбитый в щепы пропеллер, затем показался разрисованный под акулью пасть острый клюв стальной птицы.
К утру небольшая спасательная экспедиция возвратилась на заставу.
Едва не замерзшего летчика и Ваню Варфоломеева уложили на койки, натерли растопленным тюленьим жиром и влили в них чуть ли не по стакану спирта.
Проспав часов двадцать кряду, летчик проснулся только на другой день. Он был так угнетен провалом своего полета, что не спросил даже, известно ли в Америке о его судьбе. А Филиппов — он не знал английского языка — смог лишь передать адресованную гостю радиограмму, полученную из Нью-Йорка через Аляску и Анадырь.
Целые дни американец молча сидел у окна, за которым бушевала еще непогода.
На четвертые сутки, когда пурга немного утихла, Джон (так звали американца) пояснил жестами: он хочет посмотреть, что стало с его самолетом.
Филиппов приказал приготовить собачью упряжку и поехал вместе с американцем и Варфоломеевым на место аварии.
Летчик постоял около разбитой машины, потом заглянул в кабину, вынул оттуда что-то и резким движением забросил далеко в снег. Знаками он попросил, чтобы ему помогли отломать край лопасти расщепленного пропеллера, и взял обломок с собой.