Однажды после обеда, когда Доктор записывал что-то в свою книжку, попугай Полинезия по обыкновению сел на окно и стал смотреть на осыпающиеся листья в саду. Вдруг он громко рассмеялся.
— В чем делю, Полиневия? — спросил Доктор, поднимая глава от книги.
— Я думаю, — сказал Полинезия, продолжая смотреть на листья.
— О чем?
— Я думаю о людях, — ответил Полинезия. — Не люблю я их. Уж очень много они о себе воображают. Мир существует тысячелетия, верно? А из звериного языка люди научились понимать только одно: когда собака виляет хвостом, это значит — «радуюсь». Смешно, Не правда ли? Вы — первый человек, разговаривающий по-нашему. Как меня раздражают иные люди, — задирает нос, толкуют про «немых животных»! Немых! Тьфу! Я знал одного попугая, который мог сказать «Здравствуйте!» на семь разных ладов, ни разу не открывая рта. Он говорил на разных языках, даже по-гречески. Его купил старый учитель с седой бородой. Но попутай у наго не остался. Он находил, что старик плохо говорит по-гречески, и не мог слышать, как он неправильно преподает этот язык. Интересно было бы знать, куда он делся. Этот попугай знал географию лучше всякого человека. Подумаешь — человек! Я уверен, что если бы люди научились летать, ну хоть, как самый простой воробей, то разговорам конца бы не было!
— Ты — умная старая птица, — сказал Доктор. — А вправду сколько тебе лет? Я слышал, что попугаи я слоны живут очень, очень долго.
— Не могу в точности сказать, — ответил Полинезия. — Не то сто восемьдесят три, не то сто восемьдесят два. Но я помню, когда я в первый раз прилетел сюда из Африки, — это было при Царе Горохе.
Глава третья. Опять денежные затруднения
Доктор опять стал хорошо зарабатывать. Его сестра Сара купила себе новое платье и была очень довольна.
Из животных, приходивших лечиться, некоторые были настолько больны, что Доктор оставлял их у себя на неделю. А когда они начинали поправляться, то сидели в креслах на лужайке. Даже, когда они уже совсем выздоравливали, то не торопились уходить — они любили Доктора и его домик. А у него не хватало духу отказать, если кто-нибудь хотел остаться у него навсегда. Так у него набиралось все больше и больше квартирантов.