«Лайли-Ханум-м-м-м», — тянул Карабек. покачиваясь передо мной на спине Кутаса.
«Лайли-Ханум, — подпевал ему Саид за моей спиной, — Аукат Майли-ю-у-у-у…»
«Ой-й, Ханум-м-м-м…», — вдруг раздавался где-то сбоку, всегда невпопад, козлиный, дребезжащий голос: это просыпался Шамши.
— Ах, я сказал молчи, Деревянное ухо! — кричал Карабек, не терпящий когда кто-либо нарушал его пение. В подобных случаях он свирепел.
— Почему молчи? Почему молчи? — кричал старик, сдерживая свою лошадь и увертываясь от плетки Карабека. Старик горячился и брызгал слюной, они оба размахивали руками, потом старик отставал и они некоторое время ехали молча.
— Концерт продолжается, — наконец, говорил Карабек. — «Лайли-Ханум-м-м-м…»
Но при звуке песни старик опять начинал лезть вперед. За все это время вся наша компания привыкла уже друг к другу и даже Шамши ни за что не хотел отставать от нас, но ему доставляла много хлопот его лошадь: это было древнее, облезлое и лукавое животное, такое же сонное, как сам старик. Она ни за что не хотела идти быстрее. И вечно залезала куда-то в сторону от всего каравана.
За нами цепочкой растянулись остальные: Асан, Джолдывай, Турдубек, Мустафа и другие караванщики. Все время они оглядывались назад, смотрели на небо.
— Вперед, вперед! — поминутно кричали они по-киргизски, подгоняя этим криком коней, и своих и едущих впереди. Эхо стояло все время в ушах назойливым и тревожным гулом…
Только один человек ехал одиноко и молчаливо — Джалиль Гош. Он был далеко впереди всех. Он ни разу не оглянулся на нас, как будто он ехал один и до нас ему не было никакого дела. Но и он непрестанно подгонял своего коня. Этого было достаточно, чтобы остальные киргизы начинали еще больше торопиться.