Проснулись двое караванщиков, откуда-то притащились остальные. Увидев всех коней навьюченными, они смущенно начали суетиться возле готового к отходу каравана.
Яркое солнце вдруг ворвалось во двор, засверкали вершины гор, ожил кишлак, запели петухи, затрубили ослы, и ночные недоразумения улетели прочь. Мы еще раньше оговорились ничего не спрашивать у караванщиков и держаться спокойно: лошади накормлены, навьючены, даже самовар Шамши привязан к его полуслепой коняге, и мы только ждем, пока караванщики захотят проснуться. Они должны были сами почувствовать свою вину.
Быстро все вскочили на коней. Шамши вертелся около меня и все открывал рот, чтобы сказать что-то.
— У тебя болит голова, Шамши, — оборвал я его. — Ты отдохни и подумай. Когда захочешь, расскажи, кто вас угощал и чего от вас хотели.
Я вскочил на коня, стегнул его, и караван наш двинулся по кишлаку, мимо густых дерев арчи и тополей, к горной тропе на Гарм…
Потом вдруг у выхода в долину нас догнал Джалиль Гош: очевидно, ему не хотелось с нами расставаться. Однако он не показывал и виду, что это так.
— Я вас провожу немного, — сказал он равнодушно, выезжая на своем коне вперед. — Может быть, вы не знаете короткой дороги.
— Знаем… — сказал было Карабек, но я прикрикнул на него. Однако Карабек продолжал ворчать всю дорогу.
— Он приносит нам несчастья, эта Молчаливая тень, — бормотал он как бы про себя, но с таким расчетом, чтобы я услышал.
— Что ты говоришь? — спросил я, оборачиваясь с седла к Карабеку.