Старики охрипшими от буранов и ледниковой сырости голосами поют возвращающейся с работы молодежи старинные песни таджиков.
Все погрузилось в синеву, и только далекие ледники на вершинах высочайших гор еще светились солнечными бликами.
Поздно вечером мы подъехали к чайхане маленького селенья, спешились и, покачиваясь на затекших ногах, отвели лошадей во двор, подвязав поводья покороче к столбам.
В чайхане весело трещал костер из арчи и чайник, подвязанный проволокой за ручку к потолку, фыркал и плевался паром и ки пятком. Окружающие громко разговаривали, возбужденно жестикулируя.
Увидев нас, замолкли и дали нам место у огня. И снова склонились друг к другу.
— О чем они? — спросил я на ломаном киргизском языке Садыка, знавшего таджикский язык.
— Так, — ответил он, — о чуде рассказывают. Говорят, ждут в Большой Дуване чуда. Сам домулла обещал чудо. Все едут теперь туда. Святой Голубого берега…
Последние слова я уже не слушал. За спинами собравшихся происходила любопытная сцена. Один таджик кричал «Ну!», второй— «Да!», и били друг друга по рукам.
Получалось «Ну-Да», «Ну-Да».
— Что они говорят? — опросил я.