С одной стороны, строго марксистский, четкий и трезвый, но уходящий в самые глубины конкретности анализ существующего положения, экономической структуры и классовых отношений. С другой стороны, не искаженное никакой теоретической предвзятостью, никакими утопическими вожделениями ясновидение в отношении всех новых тенденций, вытекающих из этого положения. Но это кажущееся простым, а фактически проистекающее из самой сути материалистической диалектики требование (ибо диалектика и есть теория истории) отнюдь не легко выполнить на деле. Привычки мышления, созданные капитализмом, привили всем людям (и прежде всего тем, кто ориентируется на науку) склонность всегда и полностью объяснять новое из старого, а сегодняшнее исключительно из вчерашнего. (В этом смысле утопизм революционеров представляет собой попытку самих себя вытащить за уши из болота, одним прыжком перенестись в совершенно иной мир вместо того, чтобы с помощью диалектики понять диалектический процесс возникновения нового из старого.) "Поэтому-то, - говорит Ленин, - и государственный капитализм сбивает очень и очень многих с толку. Чтобы этого не было, надо помнить основное, что государственный капитализм в таком виде, какой мы имеем у себя, ни в какой теории, ни в какой литературе не разбирается по той простой причине, что все обычные понятия, связанные с этими словами, приурочены к буржуазной власти в капиталистическом обществе. А у нас общественность, которая с рельсов капиталистических соскочила, а на новые рельсы еще не вошла..."

С каким же конкретным, реальным окружением столкнулся пришедший к власти российский пролетариат в деле осуществления социализма? Во-первых, с относительно развитым и терпящим крах вследствие мировой войны монополистическим капитализмом в отсталой крестьянской стране, крестьянство которой могло освободиться от оков феодальных пережитков только во взаимосвязи с пролетарской революцией. Во-вторых, за пределами России - с враждебно настроенным капиталистическим окружением, готовым наброситься на родившееся государство рабочих и крестьян всеми имеющимися в его распоряжении средствами, окружением, которое было бы в состоянии подавить это государство и экономический в военном отношении, если бы оно само не раздиралось все обостряющимся действием собственных противоречий империалистического капитализма, что постоянно дает пролетариату возможность использовать в своих интересах это соперничество и тому подобные обстоятельства. (Разумеется, мы лишь обозначили два главных комплекса проблем, и на нескольких страницах совершенно невозможно исчерпывающе рассмотреть их.)

Материальной основой социализма как более высокой экономической формы, сменяющей капитализм, может быть лишь реорганизация промышленности, достижение более высокой ступени ее развития, ее приспособление к потребностям трудящихся классов, ее преобразование в духе новой жизни, обретающей все больший смысл (устранение противоположности между городом и деревней, между умственным и физическим трудом и т.д.). Состояние этой материальной основы социализма обусловливает тем самым возможности и пути его конкретного осуществления. И здесь Ленин уже в 1917 году, до завоевания государственной власти, четко определяет экономическое положение и задачи, вытекающие из него для пролетариата. "Диалектика истории именно такова, что война, необычайно ускорив превращение монополистического капитализма в государственно-монополистический капитализм, тем самым необычайно приблизила человечество к социализму. Империалистическая война есть канун социалистической революции. И это не только потому, что война своими ужасами порождает пролетарское восстание, - никакое восстание не создаст социализма, если он не созрел экономически, - а потому, что государственно-монополистический капитализм есть полнейшая материальная подготовка социализма, есть преддверие его, есть та ступенька исторической лестницы, между которой (ступенькой) и ступенькой, назьюаемой социализмом, никаких промежуточных ступеней нет". Следовательно, "...социализм есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией". И в начале 1918 года Ленин пишет: "...государственный капитализм был бы шагом вперед против теперешнего положения дел в нашей Советской республике. Если бы примерно через полгода у нас установился государственный капитализм, это было бы громадным успехом и вернейшей гарантией того, что через год у нас окончательно упрочится и непобедимым станет социализм".

Эти положения следовало привести особенно подробно в противовес буржуазной и социал-демократической легенде, утверждающей, будто бы Ленин после провала "доктринерски марксистской" попытки "разом" ввести коммунизм заключил, руководствуясь "реально-политической мудростью", некий компромисс и отошел от первоначальной линии своей политики. Историческая истина заключается в прямо противоположном. Так называемый военный коммунизм, который Ленин называл "временной мерой", обусловленной гражданской войной и разрухой, и который "не был и не мог быть политикой, отвечавшей хозяйственным задачам пролетариата", был отклонением от линии, по которой - согласно его теоретическому предвидению - происходит развитие в направлении к социализму. Конечно, это была обусловленная внутренней и внешней гражданской войной и, стало быть, неизбежная, но все-таки лишь временная мера. Но для революционного пролетариата, по Ленину, было бы роковым неправильно оценить этот характер военного коммунизма и рассматривать его, подобно многим честным революционерам, не достигшим, однако, теоретической высоты Ленина, как действительный шаг в направлении к социализму.

Речь идет, следовательно, не о том, насколько резко выражен социалистический характер во внешних формах экономической жизни, а только о том, насколько пролетариату удается фактически овладеть тем хозяйственным аппаратом, который он берет в свои руки вместе с завоеванием власти и который составляет одновременно основу его общественного бытия, то есть крупной промышленностью, и насколько ему удается фактически поставить на службу своим классовым целям обладание этим аппаратом. Но как бы сильно ни изменились окружающие условия, в которых осуществляются эти классовые цели, и соответственно средства их осуществления, их всеобщая основа должна оставаться тем не менее той же: руководя постоянно колеблющимися средними слоями (особенно крестьянами), на решающем фронте, на фронте против буржуазии, продолжать вести классовую борьбу. И здесь никогда нельзя забывать о том, что, несмотря на первую победу, пролетариат все еще остается более слабым классом и будет оставаться таковым в течение длительного времени - до победы революции во всемирном масштабе. В экономическом отношении его борьба должна направляться, таким образом, в соответствии с двумя принципами: с одной стороны, насколько возможно, быстро и полно сдержать развал крупной промышленности, вызванный мировой войной и гражданской войной, ибо без этой основы пролетариат погибает как класс; с другой стороны, так регулировать все проблемы производства и распределения, чтобы посредством максимально возможного удовлетворения материальных интересов крестьянства, которое стало союзником пролетариата в результате революционного решения аграрного вопроса, сохранить союз с ним. Средства осуществления этих целей меняются в зависимости от обстоятельств. Но постепенное претворение их в жизнь является единственным путем сохранения господства пролетариата - этой первейшей предпосылки социализма.

Все это означает, что классовая борьба между буржуазией и пролетариатом продолжается и на внутреннем хозяйственном фронте с неослабевающей напряженностью. Мелкое производство, ликвидация или "обобществление" которого на этой стадии есть чистый утопизм, "рождает капитализм и буржуазию беспрерывно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе". Вопрос заключается в том, кто победит в этой конкурентной борьбе: вновь формирующаяся, вновь накапливающаяся буржуазия или находящаяся во владении пролетариата государственная крупная промышленность. Пролетариат должен пойти на риск этой борьбы, если он не хочет рисковать тем, что надолго разорвет союз с крестьянами, свернув мелкое производство, торговлю и прочее (что фактически осуществить и так было бы невозможно). Помимо того, буржуазия включается в эту борьбу в форме иностранного капитала, концессий и т.д. И здесь возникает парадоксальное положение, поскольку это включение, независимо от его намерений, объективно экономически может быть превращено в союзника пролетариата, так как посредством его укрепляется экономическая мощь крупной промышленности. Возникает "союз против элементов мелкого производства". При этом, разумеется, должно быть, с другой стороны, решительно подавлено естественное стремление концессионного капитала постепенно превратить пролетарское государство в капиталистическую колонию (условия концессий, монополия внешней торговли и т.д.).

Перед нашими скупыми замечаниями даже и не может быть поставлена задача хотя бы в самых грубых чертах обрисовать экономическую политику Ленина. Все сказанное здесь служит лишь примером для того, чтобы хоть сколько-нибудь четко выявить принципы политики Ленина, ее теоретическую основу. И принцип этот заключается в следующем: любой ценой сохранить господство пролетариата, окруженного миром открытых и тайных врагов и колеблющихся союзников. Точно так же, как до завоевания власти основной принцип его политики состоял в том, чтобы отыскать в водовороте скрещивающихся социальных тенденций гибнущего капитализма те моменты, использование которых пролетариатом сделает его способным подняться до положения ведущего, господствующего класса общества. Этого принципа Ленин непоколебимо и без малейших уступок придерживался всю свою жизнь. Но он придерживался этого принципа -столь же непримиримо не идя ни на какие уступки - как диалектического принципа. В том смысле, что "принцип марксистской диалектики состоит в том, что все границы в природе и в истории условны и подвижны, что нет ни единого явления, которое при определенных условиях не могло бы превратиться в свою противоположность". Поэтому диалектика требует "всестороннего исследования данного общественного явления в его развитии, а также объяснения внешних и кажущихся моментов основными, движущими силами -развитием производительных сил и классовой борьбой". Величие Ленина как диалектика состоит в том, что он ясно видел основные принципы диалектики, развитие производительных сил и классовую борьбу в постоянном соответствии с их самой глубокой внутренней сущностью, конкретно, без абстрактной предвзятости, но и без фетишистского искажения их поверхностными явлениями. В том, что он неизменно объяснял все явления, с которыми он сталкивался, исходя из их глубинной основы: конкретных действий конкретных (т.е. классово обусловленных) людей на основе их реальных классовых интересов. Именно в свете этого принципа распадается легенда о Ленине как "мудром реальном политике", как "мастере компромиссов", и перед нами предстает настоящий Ленин, последовательный созидатель марксистской диалектики.

Определяя само понятие компромисса, нужно сразу же отмести любую попытку увидеть в нем такой смысл, будто речь может идти о каких-то увертках или уловках, о каких-то изощренных способах добиться неположенной выгоды. "Люди, - говорит Ленин, - которые понимают под политикой мелкие трюки, граничащие порой с обманом, должны получить с нашей стороны самый решительный отпор. Классы нельзя обманывать". Так что компромисс означает для Ленина не более и не менее, как следующее: реальные тенденции развития классов (а также, к примеру, угнетенных народов), идущие при определенных обстоятельствах, на протяжении определенного времени, в определенных вопросах параллельно с жизненными интересами пролетариата, должны быть расценены в соответствии с этой целью - к выгоде обоих.

Конечно, компромиссы могут принимать также форму классовой борьбы с основным врагом рабочего класса - с буржуазией. (Достаточно вспомнить об отношениях Советской России с империалистическими государствами.) И теоретики оппортунизма цепляются за эту специфическую форму компромиссов частично для того, чтобы и здесь восхвалить или, наоборот, принизить Ленина как "недогматичного реального политика", а частично для того, чтобы найти в этом прикрытие для своих собственных компромиссов. На несостоятельность первого довода мы уже указывали, а говоря о втором, надо принять во внимание - как и в любом вопросе диалектики - ту тотальность, ту целостную картину, которая образует конкретную обстановку компромисса. И тут сразу же выясняется, что компромисс Ленина и компромисс оппортунистов исходят из прямо противоположных предпосылок. Социал-демократическая тактика намеренно или бессознательно основывается на том, что собственно революция еще очень далека, что объективных предпосылок социальной революции пока еще нет, что пролетариат идеологически еще не созрел для революции, а партия и профсоюзы еще слишком слабы и тому подобное; и именно поэтому пролетариат должен идти на компромиссы с буржуазией. Чем больше накопится субъективных и объективных предпосылок социальной революции, тем в более "чистом" виде пролетариат сможет осуществить свои классовые цели. И в результате на практике компромисс нередко имеет своей обратной стороной довольно крайний радикализм, ничем не запятнанную "чистоту" принципов в отношении "конечных целей". (Само собой разумеется, что в этой связи можно вообще принимать во внимание только те социал-демократические теории, которые еще хоть как-то пытаются придерживаться теории классовой борьбы. Ибо, согласно иным воззрениям, даже компромисс уже не компромисс, а вполне естественное сотрудничество различных профессиональных слоев на благо некоей общности.)

В противоположность этому для Ленина компромисс прямо и логично вытекает из актуальности революции. Если основной характер целой эпохи заключается в актуальности революции; если эта революция может разразиться в любой момент как в каждой отдельной стране, так и в мировом масштабе, хотя сам этот момент никогда невозможно предвидеть с точностью; если революционный характер целой эпохи проявляется в постоянно нарастающем разложении буржуазного общества, неизбежным следствием чего является беспрерывная смена и перекрещивание самых разнообразных тенденций, - то все это означает, что пролетариат может начать и осуществлять свою революцию не при им самим избранных, "благоприятных" обстоятельствах, что, соответственно этому, любая тенденция, пусть даже и преходящая, которая может способствовать революции или по меньшей мере ослабить ее врагов, должна быть при всех обстоятельствах использована пролетариатом. Мы приводили выше некоторые высказывания Ленина, из которых явствует, насколько ему (еще до завоевания власти) были чужды какие-либо иллюзии в отношении темпов построения социализма. Однако нижеследующие цитаты, взятые из одного из его последних сочинений, написанного уже после периода "компромиссов", с не меньшей четкостью свидетельствуют о том, что такое предвидение никогда не означало для него отсрочки революционного действия. "...Наполеон писал: "On's engage et puis... on voit". в вольном русском переводе это означает: "Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет". Вот и мы ввязались сначала в октябре 1917 года в серьезный бой, а там уже увидали такие детали развития (с точки зрения мировой истории это, несомненно, детали), как Брестский мир или нэп и т.п. И в настоящее время уже нет сомнений, что в основном мы одержали победу". Таким образом, ленинская теория и тактика компромиссов являются не чем иным, как предметно-логическим следствием марксистского, диалектического понимания истории, согласно которому люди, хотя они и сами творят свою историю, не могут, однако, творить ее при обстоятельствах, избираемых ими самими. Она является следствием понимания того, что история постоянно производит нечто новое; что поэтому эти исторические моменты, кратковременные скрещивания тенденций никогда не повторяются в одной и той же форме; что с точки зрения революции должны быть сегодня оценены те тенденции развития, которые завтра могут создать для нее жизненную угрозу, и наоборот. Так, 1 сентября 1917 года Ленин обращается к меньшевикам и эсерам с предложением о совместных действиях на основе старого большевистского лозунга "Вся власть Советам!" с предложением компромисса. Но уже 16 сентября он пишет: "...пожалуй, предложение компромисса уже запоздало. Пожалуй, те несколько дней, в течение которых мирное развитие было еще возможно, гоже прошли. Да, по всему видно, что они уже прошли". Применение этой теории к таким вопросам, как Брестский мир, концессии и тому подобное, представляется очевидным.