В эту ночь они долго шептались в постели, впервые за многие месяцы.
Казалось, все наладилось у Мазуровых. Теперь Валька, приезжая в субботу, был весел, баловался, хохотал на весь дом, играл с дочкой и сочинял ей сказки. По воскресеньям он целые дни пропадал, приходил пропахший навозом, торфом, химией, веселый и потный. Клавдия тоже, поддаваясь веселью, начинала дурачиться и озорничать, но вдруг останавливалась, словно опомнившись. Подолгу задумывалась, не слыша, как урчит и чавкает рыжая кошка, укравшая мясо.
Что-то все-таки оборвалось! Вальку словно бы переменили. Временами Клавдии казалось, что Валька такой же, как прежде, и тогда от радости перехватывало дыхание. Но тут же, пугаясь, она понимала, что ошиблась — не было уже в нем прежнего доверия и простоты. И хотя он охотно рассказывал обо всем, что делал, но временами замолкал, не говорил о спорах с людьми и теперь никогда не спрашивал совета. Клавдия все время ощущала его настороженность. Прежде Клавдия ясно видела их жизнь до самой старости, теперь будущее стовно бы затянуло туманом. Будет так, как решит Валька, и кто его знает, как он решит. Хорошо еще, что он не знает… Неужели свекровь сказала правду: «Не пускай, дочка, ссору в дом — от дома пепел останется…»? Пока дом еще есть, но Клавдия живет как обожженная… Она не смела и думать, чтобы признаться: умереть легче! Единственным горьким утешением было думать, что и Валька тоже виноват перед ней. Тогда все-таки легче: оба виноваты, оба не признаются, молчат… А потом постареют и забудут… Нет, она не была уже хозяйкой их жизни, хозяином был Валентин.
Однажды Валентин сказал, смеясь:
— И с чего это ты, Клавка, тогда выдумала про меня, что я гуляю в городе? Взбредет же в голову!
— Молчи! — воскликнула Клавдия и вспыхнула, даже слезы повисли на ресницах.
— Вот теперь тебе стыдно, — продолжал Валентин, — а тогда…
— Да замолчи ты, ради бога! — закричала Клавдия. — Ничего мне не стыдно, вот ни капельки…
И поспешно ушла за водой.