— У вас там родные? — спросила сестра. Она не подняла голову — ей было некогда.
— Да! — сказал я.
В вагоне были открыты окна, в них заносило паровозный дымок; пахло костром. Незнакомые люди наперебой угощали чаем. Я пил, обжигаясь, из жестяных кружек, из толстых стаканов бутылочного стекла. Женщины, стесняясь, предлагали деревенские лепешки. Есть не хотелось, но я боялся обидеть отказом. Говорили о погоде, о волках, которые теперь вошли в силу, о немцах. На станциях густо шумели леса.
Я сошел на полустанке. Впрочем, полустанка не было — в стороне торчали каменные стены без крыши и окон, в дверной проем виднелись груды закопченного кирпича.
Я спрыгнул прямо в траву; у примятой травы горьковатый и влажный запах: пахнет сразу и свежим огурцом, и арбузом, и мокрым сеном. В густой траве с трудом отыскал тропинку.
Время от времени я поправлял вещевой мешок: он сползал на бок и резал плечо.
Третий в доме
Издали казалось, что деревья теснятся возле пруда; высокие и старые, они шумели на ветру. Вблизи в кипящей листве показалась дранковая крыша — это была изба деда Лариона.
Старик принял неласково.
— Так, — сказал он, глядя через мое плечо. — Желаете пожить у нас?