— Теперь будет рассказывать, что я командовал дивизией… Ох и дед!
Анюта прыскает. Я взглядываю на нее и тоже хохочу. Как можно так перемазаться?! А брюки все-таки порвала. Наверное, об гвоздь — лоскутом. И сквозь разорванное видно тело.
Когда она смеется, на щеках выступают два некрупных анисовых яблока, а глаза делаются озорные, лукавые, словно нашалила.
— Ну вот, — говорю я, — дифференциал в порядке. Сцепление проверено. Теперь как будто все… Давай заправлять. Где горючее?
Долго не удается завести трактор. Я кручу ручку, выбиваясь из сил; с меня льет пот.
— Дайте я! — просит Анюта… — Ну, дайте же!
— Уйдите!
Мотор начинает стрелять, но тут же глохнет. На шум собираются колхозники.
— Перемазались-то, сердешные, хоть воробьев пугай! — охают женщины. — А Нютка-то, Нютка, гляньте, в штанах!
Анюта словно не видит людей; она волнуется, даже побледнела.