Подростки, нарушая законы повиновения, напирали со всех сторон. Левое крыло стянувшегося у хижины полукружия их скрылось за углом, прижавшись к стене. Стоявшие лицом к лицу со стражею настойчиво протягивали вперед руки с мелкой рыбешкой, с овощами, с пучками каких-то трав. Этих протянутых рук было слишком много, тянулись они вперед слишком нагло, колени пришедших упирались в колени стражи, упрямые молодые низкие лбы придвигались точно во время страстной боевой пляски, голоса становились все неотступнее, звонче и веселее, принесенные для пленника дары бессмысленно падали к догам стражи.
Вдруг один из караульщиков, обернув дротик рукояткой вперед, стал наносить напирающим юношам быстрые удары.
— Они хотят, чтобы их заперли вместе с нечестивцем, — произнес угрожающе хриплый голос. Караульщик увлекся расправой и бил наотмашь по вздрагивающим спинам, по взлохмаченным головам, по протянутым вперед рукам.
Легкий, значительный по своему смыслу свист донесся от лесной опушки. Избиваемые перестали наступать и пустились врассыпную. Они знали уже, что одна из буйволовых шкур, прикрывавших широкую щель в боковой стене, благополучно разрезала и Косоглазый проскользнул между стволами, подпиравшими стены хижины.
Ноги, как ветер, несли Косоглазого и светловолосых вверх по уступам. Тот Другой, что жил с Косоглазым, отставал от них порой, но затем снова пускался за передовыми, что есть мочи. Он был слабее светловолосых. К тому же страх отбиться от только что освобожденного Косоглазого заставил его замедлять шаги и останавливаться. В первое мгновение бегства он слышал впереди взволнованное дыхание Косоглазого и шум раздвигаемых ветвей. Потом это дыхание удвоилось: кто-то из бежавших вслед за ними юношей догнал Косоглазого и бросил ему на ходу чуть слышные слова. А потом впереди неслось только одно дыхание, и только две руки отбрасывали от себя в темноте хлещущие лапы зарослей.
Чем ближе к лесу, тем меньше становилось беглецов. Случайные помощники рассыпались по становищу. Большинство из них пробралось в толпу, окружавшую старцев у большого огня. Они прятали в тень блестящие глаза, исхлестанные зарослями лица. Один из них украдкой облизывал соленую кровь на рассеченной губе. Трое других стали таскать сучья к кострам: так они больше были на виду, к тому же двигаться было легче, чем оставаться неподвижным, ибо велико было их возбуждение.
Огни поселения уходили все глубже вниз, запахи дыма и паленого мяса сменились ароматом влажной хвои — быстро наступала на бегущих черная стена векового леса.
Бег замедлялся. Вначале вся их жизнь, все их силы ушли в слух и мускулы ног, теперь начинало работать зрение, заныли окровавленные царапины на ногах и на животе, расцветало воображение, отвлекаясь от самой страшной из опасностей — от погони — к опасностям леса, к ужасам ночи и смутным предчувствиям трудностей завтрашнего дня.
До сих пор, уходя даже в одиночестве в лес, они оглядывались на огни становища и вдыхали его запахи, зная, что там опора, безопасность и спасение. Теперь они почувствовали, что они совсем одни перед растущей вширь и ввысь стеною черного леса. Одни — без своего племени. Лес становился защитой от дротиков и дубин родного племени. Это сознание связывало быстроту летящего бега, угашало зоркость зрения, и только лисий слух по-прежнему тысячами тончайших пальцев шарил в ночной тишине, помогая угадать — знает ли племя о совершенном преступлении или еще не знает. Опушка леса. Один за другим вышли беглецы. Их четверо. Четыре больших дрожащих сердца. Четыре испуганных дыхания. Их только четверо, и — огромный лес кругом!