— Ты ж меня сам послал к соседям за мельничной.
— Где же она, мельничка?
Она поправляет кофточку на тугой груди и тихо говорит:
— Не достала.
— А что! Разве я не знал! — опять вскипает он». — Разве она пошла занимать, разве это ее заботит? Я на нее работаю, кормлю, пою, а она… Я же спрашиваю, где ты была?
Зисл молчит. Но глаза ее загораются ненавистью. В эту минуту она ненавидит и его, и эту землянку, и все его добро. И на себя Зисл злится, что, несмотря на эту ненависть, она его любит, даже теперь, в эту минуту.
— Чего ты бушуешь?! — резко говорит она. — Так знай, что ты бил не меня. Ты бил своего ребенка. Ребенка. И если, если он… — у Зисл перехватывает дыхание, — не дай бог, родится калекой…
Но Шмарье не слышит ее, он тупо повторяет:
— Я тебя спрашиваю, где ты была? В их клубе?
— Была там, где нужно было… — с неожиданной твердостью произносит Зисл. — Я что, не имею права никуда зайти? Мне тошно так жить.