Шмарье почувствовал прикосновение ее теплого тела, увидел ее влажные глаза, вспухшие отпечатки пальцев на щеках. И боль, и нежность вдруг охватили его. Крепко обняв жену, приподнял ее и повалился вместе с ней на солому.
— Зисл!..
— Такой глупый, — шепнула она.
Старуха, услышав шум, слезла с постели, поковыляла к занавеске, отдернула ее и растерянная вернулась на свою постель.
Шмарье ничего не заметил.
Потом он встал, взял кувшин с холодной ряженкой и стал пить с такой жадностью, что даже за шею потекло. Нагнувшись, взял свои старые валенки, натянул их на ноги, подошел к лампе и прикрутил фитиль.
— Чего ей даром гореть, — буркнул он. — Если сам не прикрутишь, никто не догадается.
Выйдя в сени, он плотно притворил за собой дверь.
Нужно еще подбросить сечки коням и глянуть на кобылу. Вот-вот должна ожеребиться.
Когда вернулся в комнату, Зисл лежала на печи.