— Какая я вам работница, раз у меня сердце не на месте? Это вы можете так, а я, слава богу, с отцом-матерью выросла....
Мерещилось ей, что дети в поселке, и она следила за мною. Бабы иные помогали ей. Чуть выйду с завода, так хвостом и тянутся и все друг дружке шепотком-шепотком. К мальчишкам приходилось стороною, через балки, ходить...
Помучилась жена недельки две и давай бегать в милицию, в ячейку, в завком. Везде срамит меня, а жить уже нечем. Что можно, проела и стала швейную машинку продавать. Предлагает, набивается, а клёв плохой. Кто нашей бедой живет, тот даром хочет взять, кто душевно поддержал бы, у того денег нет. А благодетели и бабы больше словами отделываются.
— Требуй детей, — советуют, — на них муж должен выдавать, а с ними и ты пропитаешься. Чего глядишь ему в зубы, он теперь лошадь дикая. Сами же товарищи присудят, ихний закон такой...
Верно, а дни бегут, женщины из женотдела местом дразнят. Помыкалась жена и поступила на работу. Иду раз двором, а она из цеха в паре с другой женщиной на носилках железные стружки несет. Глянула и спрашивает:
— Ну, радуешься?
— Радуюсь, — отвечаю.
— Ну, радуйся, только я управу на тебя все-таки найду.
Сказала, а прежней злости в глазах и в голосе уже нет. Удивило это меня. Вспомнил я, какой она была в молодости, как песни пела со мною, как в тюрьму передачи носила и махала мне с воли платочком. «Э-эх, — думаю, — до чего дошло!» Иначе нельзя, а жалко... Работаю, а над верстаком женины глаза плавают, в голову всякая чепуха лезет: может, мол, она в отчаянье уже? Ведь мать. Растравил я раз себя и бегу вечером на кирпичный. Детвора вся возле Гущина, — глядит, как он колесико в модель машины вставляет.
— Ну, не наскучило без матери? — спрашиваю своих.