— Вот еще новость, — загудели матери, — не успеешь родить его, а он уже товарищ тебе...
Учитель будто не слышит и уступает место помощнице. Та кивнула матерям, подхватила ихние слова и повернула их так, повернула этак, потом будто встряхнула и спрашивает:
— А чем же дети не товарищи?
Матери притихли и не оторвутся от нее. Мастачка! Сама будто и не говорит: все спрашивает, ответы на лету ловит, всякие резоны подводит под них и глазами все синит. Слушаешь — дух радуется...
Детворы в дом набралось много. Гущиха сторонкой привела пару своих и моих. Моя жена узнала об этом, с работы отпросилась, бежит в детский дом, а дежурная поворот у ворот ей делает:
— Сейчас нельзя, приходи в праздник...
Она в крик, — не помогает. Я рассказал учителям о своей домашности и дрожу. В воскресенье раньше всех иду к детскому дому, сажусь в сторонке и кусаю губы. Вижу — бежит жена... «Ну, держись, ребята», — думаю и хожу, хожу. В голове метелица. Сдается, жена уже кричит в детском доме, требует детей, уводит их. Глядь — выходит она, горбится, платок тискает к глазам.
«Ничего, ничего», — думаю.
Зашла она за угол, — я к учителям...
— Обошлось, — улыбаются. — Плакала, жаловалась на вас детям, но звать их домой не посмела: дети веселые были, и она, должно быть, побоялась, что они откажутся итти с нею...