Кликнули мне моих мальчишек. Вместе с ними прибежали гущинские, повисли на мне, смеются и лопочут, как синеглазая из бумаги дом клеила. Поглядел я на них, поговорил и, можно сказать, всей утробой вздохнул: «Ну, Коротков, — думаю, — радуйся, теперь ты при козырях, рак тебя за ногу...»
XXVI. ЗВЕЗДА
Эх, бывают деньки!.. Забывай — не забудешь, сажей замазывай — не замажешь, в сердце вошли!..
Отделали мы новый клуб, дали ему имя, пожелали комсомольцам удачи в старом клубе, вынесли знамена, музыкантов — вперед, выстроились — и марш!
Солнце светило уже наискось. По сторонам поселковое старичье и деревенские топчутся, шопотками перекидываются, шелухой подсолнухов губы обвешивают. Прошли мы в ограду нового клуба, приставили к его лбу лестницу и прибиваем наш герб и вывеску. Кресты снимать взялись подростки.
— Напрасно мы, — ворчит Гущин, — доверяем такое дело молодым. Хоть и люблю я их, а все-таки боязно. А вдруг погорячатся, Христофоров Колумбовичей начнут изображать из себя и такого наделают, что из затылков не выскребем. Глядите, сколько сероты сошлось. Чуда и нашего посрамления ждут...
Подумали мы — в самом деле, и шепчемся: надо, мол, увязаться с подростками. Пошептались, а меня сзади — дерг! Повернулся я — жена. Запыхалась, потная, на голове красный платок. «Ах ты, — думаю, — Перепетуя Кирбитьевна...» Берет она меня за рукав, ртом к уху тянется и шепчет.
— Не лезь, — говорит, — на церковь, туда кровельщиков и маляров надо посылать, а вы попадаете, хуже выйдет...
Шепчет тепло, хорошо так. Я гляжу на нее, а что сказать ей, не знаю. Крохмаль мигает мне, — ага, мол, не я тебе говорил? А что он говорил? Я не маленький, меня красным платком не собьешь.
— Не тревожься, — говорю жене, — мы в огне не сгорим и в воде не потонем...