Расхвалил меня, расхвалил то, о чем я говорить собирался, поворачивается и ну приветствовать меня. Смотрю — за столом все встали, в зале все встали и хлопают, хлопают. У меня в голове будто водой все взбуровило. В ноги дрожь вступила. Подошел я к будке и заколотился осиновым листом. Надо говорить, а я рта не могу раскрыть. Вспомнил, что в записной книжке все написано, да лучше б и не вынимал ее. Раскрываю книжку, строчки сливаются, мелькают...
Кой-как раскрыл я рот, но сказал только то, что все и без меня знали: я, мол, плохой оратор. Запнулся, дал зачем-то пинка царю с царенятами, перескочил на старого режима мастеров, что-то о ссылке сказал, ни к селу ни к городу похвалил нашего инженера, помянул пущенную домну, запнулся и такое понес, да так нескладно, что моя записная книжка скорежилась в пальцах и стала тряпочкой.
В чем тут дело? Ну, сказать бы, голова пустая? Нет, мысли были, много было мыслей, но вот схвачусь за одну, тык-мык — нет слов. Брошу ее, схвачусь за другую, за третью, — ничего не выходит. Минут десять извивался я на сцене. Да еще угораздило меня глянуть в зал. Мать ты моя-а! Одни головы опустили, другие губы грызут, третьи морщатся, будто у них зубы болят. Кинуло меня в пот, рот высушило, язык к нёбу начал прилипать. Выбился я из сил, махнул рукою да бегом за сцену.
Нашел свою кепку, надвинул ее на глаза и закоулками к выходу. Слышу — в зале шум. Дернул я козырек к носу, юркнул в зал, да за колонку в темноту. Передние хлопают, задние смеются и говорят обо мне. С меня пот катит, а ноги будто в воде. Вышел на сцену Крохмаль.
— Застыдился он, — объявляет, — наш Коротков, ушел. Дадим слово товарищу инженеру. Он хочет сказать...
Кашлянул инженер и стал объяснять, почему я волновался. По его словам выходило, что я не сказал ничего оттого, что все близко к сердцу принимаю.
— А сказать, — говорит, — он хотел, вероятно, о ремонте домны. Поэтому позвольте мне отчасти заменить его.
Язык у него тоже запинался, но не заедал, как у меня. Рассказал он, каким завод был, с чего у нас все началось, как началось, — по порядку обо всем, даже наш с ним веселый разговор вспомнил, а самое главное у него не вышло. Мы, мол, поставили на ноги завод и принесли государству пользу.
Что завод был мертвым, об этом мы и без него знали. А мы-то, мы живые были? — вот где главное... Ведь не было нас, — одни тени. Пошел завод, и мы ожили. Смогли, значит, хватило пороху. И не горько ли после этого глядеть на нашу жизнь? Завод, такую махину оживили, а как живем? Завод, выходит, сдвинуть легче, чем свои привычки? И откуда среди нас взялись те, кто от переделки жизни все за Маркса прячется? Чуть заговоришь о коммуне или еще о чем, они словами из книжек отстреливаются, а на загладку бубнят:
— Не разводи ахинеи: хорошая жизнь будет, когда будут подходящие условия. Это закон, и открыл этот закон Маркс, а он мужик умный, гений прямо...