На долю этого замечательного человека выпало пережить тяжелую драму. У него была семья: молодая жена, учительница средней школы, которую он очень любил; четырехлетняя дочурка Надя и старушка-мать. После освобождения родных мест он узнал, что его жена спуталась с полицейским и бежала с ним. Малолетнюю дочь свою она бросила на попечение старухи-свекрови, которая во время оккупации умерла от голода. Одно только утешало Кудряшова: его единственное теперь сокровище — дочурка — попала в хорошие руки, к людям, после освобождения их местности выехавшим куда-то из сожженной деревни, Хотя разыскать свою дочь ему до сих пор не удалось, но сознание, что она осталась жива, было для него радостью.
Обо всем этом знали лишь его близкие друзья. Кудряшов не показывал людям своего горя. Оставаясь с ним наедине, я часто видел, как терзается душа этого мужественного человека, как гаснет от дум его взгляд, тускнеют и блекнут глаза. Но сейчас, глядя на него, я радовался. Все видели, как ликуют эти измученные под фашистским ярмом люди и как Кудряшов стоит среди них, озаренный их счастьем.
Я отошел в сторону. На покосившемся, полузанесенном снегом крыльце собралось человек десять девчат, в кругу которых, со сдвинутой на затылок шапкой, балагурил Овчаренко. Несколько солдат вместе с девчатами заливались веселым хохотом в ответ на забавные шутки лихого сержанта. С некоторой завистью смотрели ребята на общего любимца: как мухи к леденцу, льнули к нему красавицы-дивчины.
И у меня на душе было радостно: как и все наши бойцы, я чувствовал себя сегодня именинником.
Выйдя из гудевшей ульем толпы, пошел к танкам. Все было в порядке. Дежурные оставались на своих местах, жерла орудий грозно смотрели в одну и другую стороны вдоль дороги. Они в любую секунду готовы были встретить врага огнем и сталью.
Попыхивая папироской, подошел Кудряшов и протянул мне свой кожаный портсигар:
— Кури, дорогой.
— Алтайский?
— Нет, — весело засмеялся Иван Федорович, — шишиловский.
— Наш, значит?