— …Так вот, — продолжал рассказчик, — пришли, значит, мы в эту самую деревню, а время, нужно вам сказать, было позднее, часов, наверное, около двенадцати. Осень была слякотная. Ветер пробирал нас сквозь мокрые шинели до самых костей и даже глубже. С неба, как через дырявое решето, лилась холодная вода. Она попадала прямо за шиворот наших гимнастерок. На улицах стояли глубокие лужи. Такие глубокие, что даже Чечирке было по пояс…
— Хорошо, что там не было Варламова, — съязвил кто-то, — а то, если Чечирке до пояса, то Варламов бы наверняка пузыри пустил.
— А я бы влез к нему на закорки, — бросил от печки Варламов.
— Спасаясь от этой слякоти, мы свернули в первую попавшуюся хату, — продолжал Мальченко. — На полу, столе и на лавках — везде лежали спящие люди. Делать было нечего. Пришлось потихоньку втиснуться между ними, почти у самого порога. Из-под двери дуло, и через пять минут мы закоченели как цуцики.
— Ты что это сегодня не заступаешься за своего приятеля? — шепотом спросил я Варламова.
— А пусть, товарищ старший лейтенант, пошуткуют. Все, глядишь, время быстрей пройдет, — тихо проговорил Варламов. — Учитываю, в общем, обстановку.
Варламов обернулся к рассказчику и спросил:
— Тебе-то, наверно, от холоду и страху тоже не по себе было?
— Еще бы, — засмеялся сержант, — я уже было замерзать начал, как слышу Чечирко заводит дипломатическую беседу с бабусей, которая лежала на печке, на тепленьких кирпичах.
— Послушай-ка, бабуся, ты не спишь? — тихонечко так он ее опрашивает. — Можно к тебе на печку погреться?