С тех пор и пошла слава про нашего Чечирку. Потянулись к нам в хату со всех концов деревни старушки со своими хворями, и лечил их Чечирко, надо прямо сказать, как профессор какой.
— Ну, а дальше что было? — опросил кто-то из автоматчиков.
— А дальше нашли мы свою часть, вот и всей сказке конец, — ответил Мальченко, с наслаждением потягивая кипяток, который ему поднес в кружке Варламов.
— Ну и горазд ты трепаться, — сказал Чечирко. — С тобой поделиться нельзя, все разболтаешь первому встречному.
— Не сердись, друг Афоня. Я же про тебя ничего плохого не сказал. А то, что пользовал ты своим лекарством старух, так это не беда. Лишь бы людям шло не во вред, а на пользу.
Какой замечательный человек наш русский солдат! Чем больше узнаешь его, тем сильнее восхищаешься им. Никогда и нигде, ни при каких обстоятельствах не вешает он головы. Чуть только выдастся свободная минута, как уже слышна задорная шутка и заливистый смех. А в дело пойдет, — так только держись! Забывается вмиг все на свете. Он крепко любит жизнь, но в любую минуту готов отдать ее за свою Родину, за свой народ. Но отдаст не дешево. Возьмет за нее не одну, а десяток вражеских голов.
Время было уже далеко за полдень, а наши разведчики все еще не возвращались. Мы начали серьезно беспокоиться, но лейтенант Решетов, очень любивший Овчаренко и считавший его неуязвимым, стал успокаивать:
— Да разве не знаете вы сержанта? Легче ветер поймать в чистом поле, чем его. Он самому черту в одно ухо залезет, в другое вылезет, тот и не заметит, — говорил он. Но видел я по лицу Решетова, что лейтенант сам сомневался в благополучном исходе разведки.
Водитель Семенов, любивший своего друга Овчаренко больше родного брата и сейчас переживавший сильнее других, тоже пытался приободрить нас. Неестественно веселым голосом, в котором слышалось беспокойство и тревога за товарища, он говорил:
— А помните, товарищ старший лейтенант, как нас под Плющихой уже заживо похоронили?