«Смоллвуды! – рявкнул вдруг Токхью. – Голубая кровь! Мы – южане! Мы – аристократы. В наших жилах течет благородная кровь!…» И негритянская кровь, – злобно добавил он.
Таун хихикал.
– «Мы грязной работой не желаем заниматься! – продолжал Токхью. – Нет, нет! Руки у нас чистые. Мы любим французские духи. Мы даже не подтираемся сами. Нет! Пусть это за нас делают другие – мы им платим».
– Эй! – Таун показал пальцем на Бичера. – Потише ты! – прошептал он.
– Э-э! Он болтать не будет! – Токхью с нежностью пьяного ткнул Бичера в спину. – Он не будет болтать! Ты Смоллвуда так же, как и я, любишь? А? Черномазый! Ну, конечно! – Шериф ударил негра кулаком по спине. – Ну, конечно! – повторил он.
Бичер, лежавший ничком, уткнувшись лицом в руки, почти не ощутил удара – точно бабочка коснулась его лица ночью. Он не вслушивался в разговор белых. Он лежал в забытье, и горячее солнце ласкало его тело. Оно впитывало солнечные лучи, словно стараясь заполнить пустоту, оставшуюся внутри. Его мысли вернулись к тому полуденному часу в полях, когда мать приходила к нему с миской гороха и маисовой лепешкой, и он отрывался на минуту от работы, чтобы закусить, и чувствовал в неподвижном воздухе еле заметное дуновение ветерка. Разговор белых доносился до его ушей, точно легкое жужжание, он напрягал слух, стараясь расслышать сквозь их болтовню звуки гимна, то замиравшие вдали, то громкие, волнующие. Они приносили с собой уют, точно это было тепло очага, согревавшего по зимам их каморку, или тепло материнской ласки в тог день, когда его лягнул мул и он лежал в постели, а мать прижимала его к своей мягкой груди.
Потом Бичер почувствовал чью-то руку у себя на плече и услышал голос шерифа: – Ну-ка, повернись, парень, дай на себя взглянуть.
Бичер повернул лицо к белым.
Токхью разглядывал его красными, налитыми кровью глазами. – Гм! А ты недурен, негр, – сказал он. – Только вот зачем у тебя глаза такие смышленые?
Бичер молчал.