— Начните хотя бы с того, почему Виктор Павлович до сих пор в вашу хату-лабораторию не заглянул, — лукаво посоветовал Новопашин.
— Не разорваться же мне, Алексей Сергеевич, — агроном развел руками. — Да и хата-то у них как без году неделя…
— Но лекции-то у них Васильцова уже читает…
— Ой, какие лекции! — Груня покраснела, замахала руками. — Что вы, Алексей Сергеич!.. Просто рассказываю девчатам, о чем на курсах узнала, — и все!.. Вот бы агронома нам послушать!
— Правильно, — согласился Новопашин. — Выезжай, Виктор Павлович… А то ведь они пождут, пождут, да и рассердятся на тебя!
— Я и так на этих днях собирался, — агроном черкнул несколько слов красным карандашом на листке настольного календаря и обернулся к Груне. — Ну, выкладывайте, что у вас за дело ко мне?
Груня чувствовала себя увереннее и смелее, чем в первые минуты, может быть, потому, что у окна стоял Новопашин: улыбчивый, дерзкий, он вдумчиво рассудит, права она или нет, и поможет. Она вынула из чемоданчика книжки, скомканную газету, разгладила на коленях и, горячась и волнуясь, рассказала, зачем пришла.
Агроном взял у Груни газету, хмурое лицо его не сулило ничего хорошего.
— Я тебе по совести скажу, не таясь, — начал он, и Груня насторожилась, боясь пропустить хотя бы одно слово этого знающего человека или не понять его. — Насколько мне известно, краевое начальство не одобряет эти посевы по стерне… Да и многие работники земельного аппарата против. В один голос твердят: невыгодно… Десятки причин выставляют — и поля, мол, засоряются, и без воздуха задохнется хлеб, будет голодать в необработанной почве, растения, мол, выйдут мелкие, чахлые, с небольшими колосьями и щуплым зерном… Уродится в Сибири озимая пшеница лишь при идеальных условиях; если вторая половина лета будет дождливой…
— А как же Лысенко? — не спуская глаз с агронома, почти не дыша, выговорила Груня.