Новопашин положил трубку на красное сукно стола, придвинул стул и сел, внимательно поглядывая то на агронома, то на раскрасневшуюся Груню.
— Лысенко, говоришь? Да-а, это большой козырь в твоих руках, — протянул агроном. — Но бывает, что ученые ошибаются…
— Известно, что не ошибается тот, кто ничего не делает, — сказала Груня. — Лысенко наш, советский ученый, от земли идет, от практики…
— Поэтому он и в теорию новые идеи вносит, — заключил секретарь райкома.
Не отведя с агронома весело прищуренных глаз, Новопашин торопливо набил свою трубочку табаком, глубокой затяжкой всосал жиденькое пламя спички.
— Бывает и так. — как бы убеждая себя, проговорил агроном. — Когда один прав, а все неправы… Но и тогда тот, кто прав, должен доказать свою правоту, многих людей за собой повести… И опять-таки на деле доказать, а не на словах… Что же касается стерневого посева, то он, вообще говоря, не ахти какая новость — прием в агротехнике допотопный…
— Какой же он допотопный, если Лысенко советует сеять тракторными дисковыми сеялками? — спросила Груня.
— Сеялки мало что меняют…
— Ну, а сами-то вы как думаете: стоящее это дело? — Груня неожиданно высвободилась из стеснявшего ее кресла и стала напротив агронома, упираясь ладонями в стол, не сводя с него потемневших глаз.
С минуту в комнате длилось неловкое молчание. Новопашин пустил клубок дыма и закашлялся. Глаза его смеялись.