— Чудесно вышло! Так естественно!
— Что вы! — удивилась Груня, нисколько не веря девушке. — Я сроду никогда так не говорила!.. Мне все чудилось, что кто-то чужой за меня слова выговаривал! Не обессудьте!
На улице дохнула ей в лицо сырая апрельская ночь. Где-то картаво переговаривались ручейки, из репродуктора над крышей радиоузла лился тихий и нежный голос скрипки, в небе, будто раздуваемые ветром угли, искристо горели звезды. Жадно вдыхая хмельной, весенний воздух, Груня стояла на крылечке, слушая тихую жалобу скрипки.
«Как человек, поет, — подумала она. — Надо же так!.. Всю душу выворачивает!..»
И. словно боясь подчинить свое сердце покоряющей печали, Груня стянула у подбородка платок и быстро зашагала к Дому культуры. На полдороге ее окликнули. Она не сразу разобрала, кто это, и, увидев перед собой Родиона, испугалась.
— Разве уже кончился слет?
— Нет еще, — сухо ответил он. — Но после тебя все одно и то же говорят — о больших площадях…
— А тебе не по нутру и ты ушел, да? — резко спросила Груня.
— Опять мы за свое, — примирительно заговорил Родион. — Я вот что надумал, Грунюшка, пока там сидел… — Он передохнул и начал глухо и ласково, в голосе его сквозила непонятная грусть: — Мне за тобой в самом деле не угнаться. Ты, может, на весь Союз теперь загремишь!.. Ну что ж! Это не значит, что мы с тобой должны вконец разругаться… Ну, чего ты вскипятилась?.. Пусть каждый по-своему работает и не лезет к другому, не мешается в его дело… А в доме пусть будет тихо и мирно… Работают же люди в городе на резных заводах и на стенку не лезут от того, что у одного лучше ладится на производстве, а у другого хуже…
«Но разве им все равно? Разве они не болеют друг за друга?» — хотела сказать Груня, но промолчала.