— Я, конешно, извиняюсь, — Краснопёров приложил руку к груди. — Но все ж таки позвольте узнать. Народ вы молодой, советской властью вскормленный, откуда у вас разные принципы народились?
— Разрешите? — по старой фронтовой привычке попросил Родион. — Хотя здесь и не суд, но я скажу, раз вышло такое недоразумение… Был у нас спор… У нее своя точка зрения, у меня своя… Никому не запрещается иметь свое мнение… Что бы я там ни думал, лишь бы мой мысли колхозу вреда не принесли!
— Вреда не принесут, но и пользы мало дадут, — не глядя на мужа, заметила Груня.
— Ну, о пользе мы осенью поговорим, — многозначительно и чуть вызывающе проговорил Родион и встряхнул чубом.
— Правильно! — поддержал Краснопёров. — Я за то, чтоб славу нашего колхоза как можно выше подымать!.. И, скажу по совести, чего греха таить, если вы все в Герои выйдете, то и мне, гляди, чего-нибудь перепадет!
Груне казалось, что она слушает не Краснопёрова, а Родиона. «Сроду бы не сказала, что они в чем-то похожи друг на друга», — подумала она, и это было, пожалуй, самое обидное и горькое.
Когда стали голосовать, она упрямо, единственная из всех, подняла свою руку против.
— Ну и характер у вас, Аграфена Николаевна! — с нескрываемым удивлением протянул Краснопёров.
— Не жалуюсь, — тихо сказала Груня и поднялась из-за стола. — По крайней мере, совесть у меня всегда спокойна.
Она подошла к Родиону и тронула его за рукав гимнастерки: