Он шел к ней, а она, глядя на него широко открытыми, неживыми глазами, отступала в глубь сеней.
— Что с тобой, Груня? — испуганно спросил он; глаза ее на сером, точно вырубленном из камня лице не подпускали его.
— Груня, — упавшим голосом повторил он.
И, поняв, что он опоздал со своим раскаянием, Родион опустился на порожек сеней и закрыл обеими руками лицо.
Груня почувствовала, что больно тянет себя одной рукой за косу, и, разжав кулак, пошла обратно в горницу.
Оставляя грязные следы на крашеных половинах, Родион двинулся следом. Прикрыв спиной створки двери, он выпрямился, бледный, худой, глядя на Груню испуганными, лихорадочно блестевшими глазами.
— Я очень виноват перед тобой… — тихо, словно убеждая самого себя, сказал он.
«Зачем он мне это говорят? Зачем? Ведь он ненавидит меня!..» — думала она, торопливо собирая в кучу свои вещи.
— Я больше никуда не уеду, Груня! — с каким-то отчаянием проговорил он.
— Нет, нет, нет!.. — шептала она, нагибаясь у кровати и негнущимися, непослушными пальцами зашнуровывая ботинок. Груня сама не знала, что она хотела сказать этим, и все твердила: — Нет, нет!..