— Дело за материалами, — сказал Яркин, — чертежи у меня давно готовы. Берись за подвесную — весь колхоз спасибо тебе скажет.
— Я? — Родион отшатнулся и удивленно посмотрел на товарища, не смеется ли он.
Но Яркин весь словно светился — так лучисто вспыхивали его глаза, румянели щеки.
— Если примешь к себе в ученики, пойду, — Родион мотнул головой, — а верховодить мне еще рановато… Не дорос…
— Да и из меня какой учитель? — Яркин засмеялся. — Ну, да не в этом суть. Главное — кому-то надо браться за подвесную… Забирай завтра мои чертежи и садись, думай. А при нервом удобной случае к Гордею Ильичу… Идет?
— По рукам! — Родион хлопнул ладонью о ладонь Яркина и вдруг прижал его к себе. — Спасибо тебе, Ванюшка!
— Вот чудак? За что?
Родион ушел от Яркина окрыленным. И хотя тяжело было сознавать свою вину перед Груней, понимать, что она ушла от него далеко, в нем появилась надежда на то, что он может вернуть ее любовь. Он почувствовал себя более сильным, чем вчера, чем несколько дней назад. Он был готов бороться за свое счастье.
Через неделю, когда уже можно было приступить к работе, Родион на рассвете пошел в луга. Ему казалось, что косари встретят его насмешливыми взглядами, шуточками, хоть проваливайся сквозь землю, но с ним здоровались приветливо, запросто, и, как ни был Родион насторожен, он ни в ком не заметил и тени недружелюбия.
— Что, косить станешь или метать? — пожимая его руку, спросил Матвей.