— Попробую косить.
— Тогда иди к тяте, он тебе косу отобьет. Матвей сам отвел Родиона на крайний, заросший густым разнотравьем склон.
— Вот отсюда давай гони. Услышишь удар в рельсу — иди на обед.
Он постоял немного, словно собираясь сказать Родиону еще что-то, потом кивнул ему и зашагал к табору.
Родион огляделся. Вправо, влево по склону, в обрызганные цветочной пестрядью деляны, мерно покачиваясь, уходили косари, ниже, на ровной луговине, стрекотали сенокосилки; словно большие рыбины в зеленой воде, всплывали над волнистой травой лоснящиеся спины лошадей; зычно покрикивали машинисты.
Родион торопливо сбросил гимнастерку, облюбовал себе постать, подошел к колышущейся травяной стенке и сделал первый широкий взмах — срезанная трава легкой зыбью легла у его ног. С минуту Родион постоял, вслушиваясь в неумолчный скрип кузнечиков, вдыхая сладковатый запах нагретой солнцем травы, потом неторопливым шагом пошел в глубину прокоса, кладя ряд за рядом.
Скоро все тело налилось жаром, по спине текли струйки пота. Но Родион не ощущал усталости. Наконец-то он отводил душу! Это чем-то напоминало чувство, пережитое им в ранней юности, когда однажды он увидел шагавший по проселочной дороге полк красноармейцев и ему захотелось влиться в их дружный строй и сойти с ними в ногу, в лад песне.
Он не слышал, как звал его на обед гонг, размочил в горном ключе прихваченные из дому сухари, поел и, полежав с полчаса на спине, снова взялся за косу.
Дымчатая, тревожимая ветерком трава никла под сильными взмахами, звеняще вжикала коса, острый запах срезанных стеблей набивался в ноздри, полынно горчили губы.
Родион шагал, как в полусне, щурясь от яркого света и затопившей склон зелени, и, только когда затих вдали стрекот сенокосилок и легкое облако сумерек стало выползать из лесу на луговину, он присел у ручья, вымыл руки, сполоснул обожженное за день лицо.