От свежих наметанных стогов сена шагал к нему Матвей, вымеривая саженным угольником скощенный участок. Поджидая бригадира, Родион закурил, сладостно вдыхая терпкий табачный дымок.
— Что ж обедать не приходил? — еще издали крикнул Матвей.
— Да я из дому кое-что прихватил, — ответил Родион и робко поинтересовался: — Ну как, на много я отстал?
— Да нет, наравне с большинством шел… Но до передовиков пока не дотянул!
Родион почувствовал, что краснеет, но ничем не выдал своего волнения: он был рад, что не отстал от других.
Когда они подошли к табору, там уже полыхал костер, по белым скатам брезентовых палаток, по загорелым лицам косарей скользили малиновые отблески огня.
Матвея сразу окружили парни, и он, держа в руке белый лист, зачитал, сколько выработало за сегодняшний день каждое звено. Известие о том, что первое звено, в котором был и Родион, выкосило больше всех, встретили шумно:
— Показали класс, что и говорить!
— Держись теперь, ребята! Не зевай!
Родион стоял смущенный и взволнованный, вороша палочкой горящий пепел. Гордое, давно не испытываемое чувство слитности со всеми захватило его. Он шутил, смеялся от души, радуясь тому, что ничем не выделяется среди этих простых, жадных до работы людей. Только на фронте так властно подчиняла его всеобщая возбужденность, особенно в дни подготовки к мощному наступлению. Тогда Родион был полон нетерпеливого, нервного ожидания. Ощущение близкой опасности заглушалось там почти торжественным подъемом духа. В скрытых приготовлениях, в движении бронированных громадин и войск по ночам таилась грозная, свирепая сила, и Родион ощущал себя частицей этой силы. Что-то похожее испытывал Родион и сейчас, глядя на смеющиеся лица косарей и чувствуя какой-то необыкновенный прилив сил. И хотелось поскорее снова начать работу.