— Ну, разве что сознание! — протянул Харитон, и косари захохотали.
— Тебя, тятя, в коммунизм с такими мыслями не допустят, — ласково усмехаясь, сказал Матвей.
— Это пошто? — Старик вскинул куцую бороденку и так близко подставил ее к огню, что, казалось, она вот-вот вспыхнет.
— А потому, что к тому времени жадность из людей вытравится и такие, которые желают без всякой нужды больше всего себе брать да хапать, тоже помаленьку переведутся…
— А ты меня допрежь времени не записывай в скупидомы! — азартно вскричал дед Харитон и, переждав, когда стихнет смех, добавил с грустным вздохом: — Оно верно, что я до той поры не дотяну, а все ж больно хочется в ту жизнь хоть одним глазом заглянуть!..
Подошел к костру Гордей Ильич, и все увидели парторга, когда он, схватив оранжевый уголек, покатал его на задубелых ладонях и прикурил. На кирпичного румянца щеках играли яркие блики.
Выдохнув струйку дыма, он тихо сказал:
— А я вот, Харитон Иванович, недавно почти что в коммунизме побывал…
— Сказку хочешь рассказать? — приподнимаясь на локте, спросил старик. — Давай послухаем… Время есть, и пища ровнее уляжется…
— Нет, не сказку, а настоящую быль, — спокойно проговорил Гордей Ильич.