Из колибы отчетливо доносился торжественно-мерный и гулкий бой часов, сопровождаемый короткими гудками автомобилей. Это такое до боли знакомое, родное… Кремль… Москва… Я мгновенно перенесся воображением за тысячи километров отсюда, на Красную площадь, к старинным зубчатым стенам, к мавзолею Ленина и стройным голубым елям возле него. Сердце усиленно застучало… Когда же, наконец, я увижу все это?!
Лаушек взял меня за руку.
— Москва! — прошептал он. — Как будто она совсем рядом…
— Москва, — повторил я одним дыханием, вкладывая в это слово всю силу своей тоски по родине, всю боль разлуки со своими близкими.
И это слово укрепило меня в принятом решении. Я переступил порог колибы, освещенной несколькими лампами.
В хижине было людно. Командиры слушали гимн стоя, сняв пилотки, в глубоком молчании. Когда прозвучал последний протяжный аккорд, Перучица, сразу узнав меня, подошел ко мне сияющий и радостный.
— Здраво, друже лейтенант! Каждую ночь мы слушаем голос Москвы, узнаем о ваших победах. Каждую ночь! — с горячим чувством произнес он.
Перучица показался мне в этот раз особенно симпатичным. Было в нем что-то энергичное и твердое, ощущалось сознание силы и веры в себя. «С ним легко будет договориться», — подумал я. Совсем иное впечатление производил Магдич. Он был, видимо, чем-то удручен. Ничего не сказал мне, только пожал руку.
— Замечательные вести! — восторженно говорил Перучица. — Все события на Западе — мелочь по сравнению с русским наступлением! В Белоруссии окружено тридцать немецких дивизий, взято огромное количество пленных. Сейчас борьба идет на границах Восточной Пруссии на реке Висле. Удар направлен в самое сердце Германии. Сталинский удар… К нам приближается Третий Украинский фронт! Да! Знакомьтесь, другови! — спохватился Перучица, обращаясь к находившимся в колибе работникам штаба. — Это советский офицер Загорянов.
В смежной комнате за дощатой перегородкой затрещал настраиваемый радиоприемник. И вдруг оттуда донеслось: