- Господи, прости нас, грешных! - крестился Гусь.
В казарме едва светился замиравший огонек, - это играли в три листа неугомонные приисковые забулдыги, ставя на карту последние гроши. Остальные давно спали на нарах, раскинувшись в самых непринужденных позах. На печке спал старый шорник Осип, а за печкой на лавочке прикурнула подгулявшая приисковая стряпка Леканида. Намаялась она за день, а потом бабьим делом выпила. В заключение гулянья ее больно поколотили и пообещали совсем порешить, если бы она неубежала в темноте. Каждый праздник нещадно колотили Леканиду, и каждый праздник она горько каялась в своих делах и давала зарок, что это уж последний раз, и что больше она даже не посмотрит глазом ни на одного проклятого мужика.
- Эй, вы, челдоны! - крикнул Гусь, входя в казарму. - Где тут у вас парнишка?
Игроки даже не удостоили ответом грозное начальство, продолжая свое дело.
- Вам говорят, омморошные! - еще грознее крикнул Гусь.
Никто не шевельнулся и не повернул головы. Гусь величественно стоял у двери, а за ним мосье Пертубачио, подавленный своим горем.
- Какого тебе парнишку? - откликнулась из запечья Леканида.
- А того самого... Ермошкой звать.
- Тут где-нибудь спит, - сонно ответила Леканида, зажигая сальную свечу. - Ужо вот я посвечу...
Розыски начались при колебавшемся свете сальной свечи. Леканида обошла все нары - Ермошки нигде не было. Было осмотрено помещение под нарами - тоже.