— Да, брат, уезжаю, — говорил он, тяжело расхаживая по кабинету Авдея Семеныча. — Будет, всего насмотрелся. Пора домой…
— Да ведь ты хотел прожить здесь целый месяц? — уговаривал его Авдей Семеныч немного фальшивым тоном.
— Хотел к передумал…
Известие об отъезде сибирского друга детства так тронуло Елену Павловну, что она назначила даже завтрак на целых полчаса раньше. Это мог оценить только один Авдей Семеныч.
— Что же вы так рано нас оставляете, Прохор Козьмич? — говорила она с деланным участием. — Наш весенний сезон только что открывается… Посмотрели бы на наши острова, съездили бы в Павловск на музыку или на Иматру… Загородные сады начинают открываться… Серж говорит, что будет хорошая оперетка…
— Нет, это нам не рука-с, сударыня, — довольно грубо ответил Окатов. — Пора в свою берлогу…
Улыбнувшись, он прибавил:
— Стар я стал и ничего вашего не понимаю… Вот хоть у вас: сидим за столом, полный порядок, а ежели разобрать, так все у вас какое-то игрушечное — не графин, а графинчик, не рюмка, а рюмочка, не чашка, а чашечка… Да и люди мне ка жутся тоже как будто не настоящими, а так, как берут веши на подержание. Взять и Лвдея Семеныча — совсем он отстал от своего-то родного и даже разговора нашего сибирского не понимает.
— Ну, это ты уж напрасно, — обиделся Авдей Семеныч.
— А вот и не понимаешь! — спорил Окатов. — Вот переведи-ка на свой питерский язык: лонись мы с братаном сундулей тенигусом хлыном хлыняли… Ха-ха!..