— Убери платье, подай халат!
— Здравствуйте, доктор, — сухо, словно сквозь зубы, произнёс директор, не двигаясь с порога. — Что это у вас за перевязочный пункт?
— Моё вам всенижайшее почтение, господин директор! — спокойно ответил Иван Николаевич, спеша как можно шире обматывать руку Второва, чтобы закрыть по возможности больше окровавленные места. — Где перевязывают, там всегда и перевязочный пункт, государь мой!
— Да ведь это целая рана! Кто это тебе руку так разнёс? — встревоженно заговорил директор, подходя к Второву.
— Больные столько же знают причины и наименования своих болезней, сколько и другие профаны, господин директор! — перебил тем же спокойным тоном Иван Николаевич. — Квалифицировать болезни — призвание врача, и если вам угодно обратиться с вопросом сим ко мне, то я, государь мой, доложу вам, что кажущаяся вам рана нечто иное, как своеобразное проявление застарелой наследственной золотуха, или Scrophula, то, что мы, врачи, называем…
— Да позвольте, доктор, я не врач, но хорошо знаю золотуху. У него вся рука в крови… И таз полон крови! — негодовал директор. — Зачем, наконец, лёд к золотухе?
— Несомненно так… Ибо, государь мой, подобные золотушные изъязвления, к сожалению, не могут быть искореняемы ничем иным, как глубокими разрезами или прижиганиями… Igne aut ferro… Я предпочитаю нож огню… Однако прошу вас покорнейше, господин директор, посторониться немножко, а то мне нужно с этой стороны взяться… — закончил он, бесцеремонно оттесняя директора от дальнейшего небезопасного соседства с Второвым.
Директор с выражением полного недоверия пожал плечами и сердито отошёл от нас, направляясь по внутренние покои больницы. Но он сейчас же с гневным ироническим смехом вернулся из-за двери.
— Да что ж это, в самом деле, у вас, доктор? Кавказ какой-то, а не больница. Тут вот опять голова разбита…
Он как раз наткнулся на Баранка, который только что проснулся от громких криков Ивана Николаевича и спешил присоединиться к интересному зрелищу, забыв даже подвязать свою шишку.