— Никакой разбитой головы у нас в больнице нет, господин директор! — с самоуверенностью ответил Иван Николаевич, не отрываясь от своей работы.
— Воспитанник Баранок, шестого класса, ночью голову расшиб, — шепнул ему на ухо Ильич.
— Помилуйте, вы и тут будете уверять, что золотуха? — сардонически улыбался директор. — Полюбуйтесь, какая шишка!
Он кивнул пальцем Баранку, который, неловко кланяясь и весь смущённый своим немытым и нечёсаным видом и ещё более своею шишкою, нерешительно вошёл в приёмную. Иван Николаевич в это время кончил перевязку, и весело потирая руки, подошёл к Баранку.
— А-а! Вы об этой шишке сомневаться изволите, господин директор? Это точно шишка. Но какая? — говорил Иван Николаевич, почти не скрывая насмешливого тона и усердно ощупывая пальцами шишку, набитую мною на лбу Баранка. — Вот вы, непосвящённые, сейчас вообразите, что это от внешнего повреждения, удара там, что ли… А специалисту ясно. что это явление чисто ревматическое, местное вздутие подкожной клетчатки, что мы, врачи, именуем tumulus celu…
— Я не вправе вступать с вами в научные споры, доктор, — резко перебил его директор, — но и сказок ваших слушать не намерен! Воспитанники друг другу лбы разбивают, а вы меня латинскими терминами морочите! Когда это ты себе набил? — вдруг злобно обратился он к Баранку.
Но хитрый запорожец тоже хорошо понял спасительность медицинских терминов Ивана Николаевича, и ответил, не задумываясь, самым деликатным голосом, на который только была способна его грубая гайдамацкая глотка.
— У меня уже пятый месяц болит, Корнилий Яковлевич, у нас это во всём роду, и у отца, и у деда…
— Ясно, что жировое отложение ревматического характера, — рассуждал словно сам с собою Иван Николаевич, продолжая глубокомысленно потрогивать посиневшую и проступившую кровью шишку, и в то же время кидая на всех нас шутливо весёлые взгляды.
— А вот мы лучше ознакомимся по скорбному листу! — сказал с сдержанной досадою директор и направился к постели Баранка. — Ба! Да тут стоит Angina. Ведь это, сколько помню, жаба по-русски? — с недоумевающей усмешкой обратился он к Ивану Николаевичу.