— Такой же головорез! Ах вы разбойники! Вандалы вы этакие! Варвары азиатские, да что вы — в девятнадцатом веке живёте, или в дни печенегов и половцев? Корсиканцы нечестивые! Вендетты справляют! Ножами друг друга пыряют. Да откуда вы, скажите на милость? Из каких дебрей диких? Кто вы такие, где учитесь? Чему учитесь? Ведь звери бессмысленные, и те добрее и разумнее вас! — вне себя от негодования, кипятился Иван Николаевич.
— Обида была большая, Иван Николаевич, перенести было нельзя… — робко заметил Второв.
— Перенести было нельзя? А ты христианин, ты человек? Зверю природа дала рога, чтобы бодать, когти, чтобы рвать, а человеку она дала разум божественный. Вы не достойны имени homo sapiens. Вы просто animalia bimana, скоты двурукие, и ничего больше!
— А нас за что браните, Иван Николаевич? Мы сами отговаривали, да что ж с ними поделаешь? Рассвирепели друг на друга как петухи, — вступился Бардин. — Мы и сами видим, что гадости эти давно пора бросать. Из пустяков кровь человеческую проливать. Ещё и убьёшь, пожалуй!
— А что, были свидетели у них? — спросил Иван Николаевич.
— У Второва мы были с Яруновым, — виноватым голосом признался Бардин.
— А! Видишь, видишь! А языком что брешешь? — гневно заговорил Иван Николаевич. — Постойте, голубчики. Вы думаете, что Иван Николаевич всё покроет. Иван Николаевич всё нам спустит! Иван Николаевич, мол, гусь лапчатый! Постойте, приятели, покажет вам теперь Иван Николаевич! Терпел, терпел, терпения никакого не хватает. Вот, думаешь, сознали, наконец, люди. Одумались. Ан хвать, они ещё хлеще выдумают. Избаловал я вас совсем, сам вижу, что избаловал. Ну, да довольно теперь. Завтра же еду к господину директору, всю подноготную ему доложу. Это вам не Василий Иванович! Забыли, как Титова с Хорошевским под красную шапку упрятали, белый ремень прицепили? Вот и вам, варвары азиатские, то же самое будет. По-черкесски хотите жить, ступайте ж себе к черкесам!
Не успел смолкнуть звук гневной речи Ивана Николаевича, как тихо растворилась дверь приёмной и на пороге её молча появилась и остановилась в недоумении высокая лысая фигура сурового и внушительного вида в синем вицмундире с орденом на шее.
Появление тени Банко за торжественным пиршеством не так поразило Макбета, как поразил всех нас этот внезапный гость. Мы окаменели на своих местах от изумления и страха. Казалось, теперь всё было открыто и всё погибло. Директор Румшевич, суровый и строгий серб, жил далеко от гимназии и появлялся в ней редко и неожиданно, как deus ex machina, по каким-нибудь чрезвычайным и почти всегда горестным для нас случаям.
В больницу он не заглядывал уже несколько лет. Какой злой рок натолкнул его зайти сюда именно в эту критическую минуту — этого не могла переварить наша растерянная мысль. Иван Николаевич сейчас же опомнился от слишком неожиданного сюрприза, и, мотнув головою на окровавленную куртку Второва, повелительно сказал Ильичу: