Придёт, бывало, в класс весь сияющий какими-то непонятными злыми улыбками, потирая от удовольствия руки.
— Читайте молитву!
Мы живо отблаговестим «Преблагий Господи», нарочно, ради француза, перевирая слова молитвы, и с особенным шумом и смехом, тоже ради француза, усядемся на скамьи.
— Ну да и сволочь же вы отпетая, мои миленькие! — с тою же циническою улыбкою, готовою, кажется, проглотить всех нас, объявляет нам Pralin de Pralie. — Думаете, басурман, французишка нечестивый, молитвы вашей не поймёт. Да вы знаете ли, дурачьё, что я лучше вашего архиерея всё священное писание наизусть знаю. Я ведь в знаменитой иезуитской коллегии полный курс окончил, у знаменитых профессоров, у Аббе Николь, у Девержье… Ваши здешние учителишки мне в подмётки не годятся. Так только не хотелось в университет идти в профессора… Жена не пожелала.
— Август Августович, да ведь вы, кроме французского, ничего не знаете? Вас же никуда б не пустили! — убедительно замечает ему вкрадчивым и вежливым голосом Сатин, почтительно вставая с первой скамьи.
— Ах, какой же ты болван, какой великий болван, моя душенька! — говорит Август Августович с ласковою улыбкою, устраиваясь на кафедре и неторопливо раскрывая классный журнал. — Сейчас видно, что из волчанских; у вас в Волчанске дурак на дураке сидит, дураком погоняет. Ну, где тебе, душа моя, понимать, что я знаю… Разве по-французски не всё те же науки? Науки-то и идут все из Франции, коли хочешь знать, глупыш ты этакий!
— Ну, уж это вы хватили, Август Августович! — вмешивается Ярунов, не вставая с места. — Куда ж французам до немца! Французишки так только, булавочку какую-нибудь выдумать, галстучек… Пустяки разные… А немцы — вот те уж настоящие учёные.
— Всё это отлично ты декламируешь, мой миленький, — ехидно улыбается ему Pralin de Pralie. — Только нежно от скамеечки окорока ваши приподнять, когда с учителем объясняешься… А то, я видал, за чуб таких поднимают, душа моя… Ты, должно быть, учился вежливости у пирятинского чабана?
— Всё ж лучше поучиться у своего, чем у французского портняжки, — размышляет вслух Ярунов.
— Совершенно правильно, дружочек миленький, совершенно правильно! — слегка перекосоротясь, продолжает Pralin de Pralie, обмакивая перо в чернильницу и отыскивая что-то глазами в журнале. — А я вот вашей милости за вашу пирятинскую вежливость одну единичку маленькую из поведения нарисую… Пусть господин инспектор порадуется на неё перед обедом. Можно ведь? — спрашивает он, лукаво подмигивая самому Ярунову.