Война с немцем принимала всё более разнообразный и всё более затейливый характер. Наперерыв друг перед другом опытные искусники изощрялись в придумывании таких проделок, которые ещё никем до тех пор не были испробованы, и против которых была бессильна всякая предусмотрительность осторожного немца и настращённых надзирателей. То вдруг большой чернильный прибор, стоявший на столе кафедры, начинал нечто вроде спиритического сеанса и протанцевав чудесным образом на глазах оторопевшего учителя, при первой попытке его протянутой руки остановить эту возмутительную бесовскую пляску мгновенно шлёпался на пол и украшал только что выкрашенный, лаком сверкавший пол класса громадною чернильною звездою. То из модного плюшевого цилиндра, который франтоватый немец хотел надеть в швейцарской на свою лысую голову, совершенно неожиданно для него и для выходивших с ним товарищей-учителей сыпалось целое облако муки, разом обращавшее синюю фигуру педагога в белоснежного булочника или мельника.
За одну слишком уж оригинальную и действительно никогда не бывалую штуку, выкинутую над злополучным немцем, наш воинствующий класс даже лишился одного из своих остроумных изобретателей.
Какое экстраординарное развлечение приготовлялось на этот раз, по правде сказать, мы не знали до самого последнего момента. Мы только целых два месяца нарочно оставляли в покое непримиримого классного врага, и с безмолвным терпением переносили субботние поронцы за его бесчисленные, как песок морской, единицы. Этим коварным спокойствием, похожим на примирение, мы совсем усыпили обычную недоверчивость немца и отвели от таинственных, в строгом секрете готовившихся затей собачье чутьё надзирательской своры.
Затейщики дожидались директорских именин, которые к тому же приходились первого числа, в радостный для учительства день получения жалованья.
Немец наш явился к нам весь новый, парадный, в атласном сюртуке, в лаковых сапогах, разящий духами. Он долго любовался собою в зеркало дежурной комнаты и был переполнен самого ликующего настроения духа, только что опустив в боковой карман вицмундира наполненный казёнными деньгами бумажник.
— Ihre Ubersetzung! — стал он ходить по рядам, отбирая тетради перевода.
Мы видели, как негодяй Чабанский, конопатый и засиженный веснушками, как галочье яйцо, что-то проворно и ловко стал работать над его задним карманом, в то время как расфранченный немец неосторожно протискивался между второю и третьею скамьёю. Он собрал тетради и так же парадно, так же величественно поднялся на кафедру.
Класс онемел и не шевелился.
Вот розовый немец опустился на стул, окинув его по обычаю мимолётный подозрительным взглядом, и раскрыл журнал.
— Gestern haben wir… — начал было он, и вдруг изумлённо остановился и стал тянуть носом воздух. Потянул, сморщился, как мороженое яблоко, и отворотил лицо. Но и оттуда, куда отворотил он, он опять быстро и недовольно отвернул голову.