— Как же это так? — недовольно спросил он. — Ведь он же вам, кажется, хорошо отвечал на доске?
— Да-с… Зазубрил… А объяснить-с не может… Ничего-с не понимает… Далеко-с от брата отстал.
— Нет, уж вы как-нибудь… тово… Демьян Ильич. Нельзя ли хоть на три переправить? Знает правила, это главное, а там привыкнет, смекнёт… Неловко всё-таки с братом врозь… Вместе готовились. Отец их просит, человек…
— Не могу-с, Василий Иванович… Не понимает-с ничего! — упрямо мотал головою белобрысый и худенький, как спица, математик.
— Да уж я знаю вас! Вы с Иваном Андреичем всегда по-своему… Республиканцы! — с неудовольствием фыркнул Василий Иванович и отошёл пошептаться о чём-то с толстяком учителем, только что вошедшим в комнату.
— Сии из чающих движения воды? — вдруг раздался надо мною какой-то особенно отчётливый, неспешный, слегка присвистывающий козлиный бас, с резким семинарским выговором.
Я испуганно поднял голову и торопливо отшаркал. К нам подошла величественная, сияющая самодовольством фигура священника. Большой, слегка погнутый книзу ястребиный нос, выдающиеся вперёд сжатые губы и под ними тёмная борода, торчащая тоже вперёд, как щетинистая метла, придавали расфранченному священнику, в новой коричневой люстриновой рясе и новой бархатной лиловой скуфейке, какой-то особенно характерный воинствующий вид. Казалось, и этот птичий нос, и эти насторожившиеся усы, и эта клинообразная борода, и сама заострённая бархатная шапочка на голове — всё щетинилось и кололось на сверкающем и лоснящемся брюшке.
— Из наук мирских уже сдали экзамен? — спросил он.
— Из всех сдали, батюшка, кроме закона Божьего! — ответил Алёша.
— Науки мира сего ничто без благословения Господня, — сурово сказал батюшка. — Подобало начать законом Божьим, главенствующим и первенствующим всех наук. В какой класс и кто готовил вас, отроки?