— Ишь какой черномазый! Это, должно быть, из новичков. Что, надоело в классах? Черносливцу захотелось в халатике поваляться? У, да и бредовые глазёнки! Калмычонок чистый! — Я так оторопел от спокойного и уверенного тона, которым Иван Николаевич сразу обнаружил моё притворство, что покраснел до корней волос и не мог ответить ни слова. — Ничего, ничего, это хорошо, ещё не научился врать, краснеть ещё умеешь, — ласково говорил Иван Николаевич, гладя меня по стриженой голове. — Верно, урока не приготовил?
— Не приготовил!.. Из математики… — прошептал я растерянно и весь потупившись.
— Иван Николаевич, голубчик, родной, простите, что я вам нагрубил! Ей-богу, не буду никогда! — раздавались из больницы бесплодные жалобы Акимова. — Зачем же шпанские мушки?
Иван Николаевич, по-видимому, не слышал этого гласа вопиющего в пустыне, потому что продолжал спокойно говорить со мною.
— Ну, ну, бог с тобой, отдохни тут денёчка три. Беды не будет. Ещё на той неделе семь дней. Чай, и животишко подвело на казённом брандахлысте после домашних пирогов? Голоден-то бываешь?
— Голоден бываю часто, — несколько оправляясь, признался я.
— Знаю, знаю; недаром тут сорок шестой год служу, с самого основания гимназии, в первый год воцарения Благословенного Александра! Ты что же любишь, калмычонок? Цыплёночка, что ли? Тут ведь тебе не маменька с бабушкой, баловать некому сливочками да вареньицем! — Меня так растрогала эта неожиданная ласка доброго старика и это неожиданное напоминание бесценного нашего родного дома, что слёзы, как бисер, невольно посыпались из моих глаз. — Вот этого уж не нужно! Плакать незачем, калмычонок. Ты мужчина, воином твёрдым должен быть, а слёзы — удел слабой женщины. Так запиши его, Ильич, на койку Соболева, на первую порцию; цыплёночка ему можно в суп, котлеты телячьи под картофелью, да кашку рисовую.
— Я рисовой каши не ем, Иван Николаич, — вдруг осмелился я. — Позвольте лучше макарон с молоком.
— Отлично! Макароны с молоком превкусная штука. Ты как же, поджаренные любишь?
— Поджаренные! — с нескрываемым восторгом воскликнул я, весь сияя счастьем я совершенно уже ободрившись.