— Золотуха в ноге… Колена распухли… — чуть прошептал со страху больной.
— Как золотуха? А на ярлыке написано конъюнктивит, глазная болезнь? — в недоумении заметил государь. — А ты чем болен? — подошёл он к следующему.
— Лихорадка вторую неделю, каждый день треплет! — ответил тот, дрожа не столько от лихорадки, сколько со страху.
Государь взглянул на жестяной ярлык, расписанный каллиграфией Ильича; там торжественно красовался кровавый понос.
— Вот это отлично! — сказал, закусывая усы, государь. — И тут дизентерия вместо лихорадки!
Подошёл к третьему больному, прочёл третий ярлык. Там опять больной сам по себе, ярлык сам по себе. У больного флюс всю щёку разнёс, без ярлыка всякий сразу угадает, а бессовестный ярлык Ильича нагло уверяет, что ветряная оспа!
Наконец, когда государь через целый ряд самых комических противоречий действительности с официальными письменами Ильича дошёл до маленького худосочного первоклассника, у которого все ручонки были покрыты паршами и спрятаны в намазанные дёгтем перчатки без пальцев, но которого фантазия Ильича окрестила благородным титулом «возвратной горячки», то насмешливая улыбка государя сменилась серьёзным гневом.
— Больничного врача на две недели на гауптвахту! Директору сделать строгий выговор! — грозно обратился он к провожавшему его генерал-губернатору.
Очень может быть, что государь представил себе нерадивого врача нашей больнички каким-нибудь вольнодумным юношей, только что вернувшимся из-за границы с заразой либеральных идей и с ненавистью к казённой дисциплине. Во всяком случае, ему, конечно, и в голову не приходило, что на военную гауптвахту Екатеринославской улицы, где сидели обыкновенно за железною решёткой отчаянные кутилы и сорванцы какого-нибудь уланского или гусарского полка, попадёт лысая голова девяностолетнего друга и почитателя славного Гуфеланда.
Да, и она попала, — это факт несомненный в летописях здешней медицины; попала и отсидела свои две недели с безмолвной покорностью провидению.