– Да, Флора, я призналась, потому что мнѣ нечего стыдиться, потому что совѣсть моя чиста. Я не желаю брать на свое сердце грѣха въ томъ, что отнимаю священное право у одной изъ моихъ сестеръ. Конечно, мы не можемъ отвѣчать за свои чувства, но только за власть, которую даемъ имъ. Мнѣ не легка была борьба съ загадочнымъ ощущеніемъ, наполнявшимъ мое сердце! Развѣ грѣшно любоваться на дерево, растущее въ чужомъ саду? Развѣ грѣшно любить, не прося взаимности.
Мнѣ ничего не нужно отъ васъ, я никогда не стану поперекъ вашей дороги. Вамъ не придется больше услышать обо мнѣ, вы можете забыть о моемъ существованіи. И если я всю жизнь буду любить его и сохраню ему вѣрность, какъ умершему, то и тогда не помѣшаю вашему супружескому счастію.
Громкій смѣхъ прервалъ ея слова.
– Будь осторожна, дитя мое! Ты такъ увлекаешься поэтическими картинами, что скоро заговоришь стихами.
– Нѣтъ, этимъ можешь заниматься сама, а я на всегда сохраню въ своемъ сердцѣ чувство святой любви.
Съ этими словами Кети сдѣлала нѣсколько шаговъ по комнатѣ и, проходя мимо вѣшалки, на которой висѣло бѣлое платье, нечаянно задѣла за его длинный шлейфъ и блестящая, шелковая ткань съ шумомъ свалилась на полъ.
Растерявшаяся дѣвушка съ испугомъ нагнулась, но Флора съ презрѣніемъ оттолкнула атласъ ногою.
– Не трогай это тряпье! – сказала она повелительнымъ голосомъ. – Видишь, даже безжизненная матерія возмущается противъ виновницы.
– А ты ни въ чемъ не чувствуешь себя виновной, Флора? – живо спросила Кети; въ ея жилахъ также текла горячая кровь и она не хотѣла склониться передъ несправедливостью, ради того только, что-бы сохранить миръ въ семьѣ.
– А что чувствовала я въ первое время? Глубокое состраданіе къ человѣку, котораго ты не хотѣла понять, котораго ты публично оскорбляла и, всѣми силами, старалась оттолкнуть отъ себя. Если-бы ты была совершенно невинна, то не стала бы униженно просить у него прощенія, а я видѣла тебя кающеюся… Въ тотъ вечеръ, когда ты бросила кольцо въ рѣку…