— Так-то оно так, Панько, но поймите, — мямлил Иван, — жаль, конечно, и вашей головы, но жалко и моей шапки: как треснет прикладом по шапке — так она и расползется по швам.
— Да я вам, ей-богу, новую куплю. Раз уж назвался грибом, то полезай в борщ. Пусть мне обойдется это в копеечку, а проголосовать надо.
Волей-неволей, но пришлось Ивану взять у Панька шляпу и отдать ему свою шапку. Панько выдернул с воза порядочный пук соломы, помял его, потер и аккуратно уложил на дно шапки, потом осторожно приладил ее себе на голову и натянул до ушей.
«Теперь пусть бьет! Хлопнет, как в подушку; гул пойдет — а мне хоть бы что!» — подбадривал себя Панько, возвращаясь к месту выборов. Но чем ближе он подходил к зданию уездного правления, тем сильнее охватывал его страх. Неподалеку от дверей он остановился и задумался:
«Ох, и здоровенный же приклад! Как долбня, лопнет шапка, так голова и расколется. Ну, может, задержала бы солома, а вдруг он треснет по морде?»
Эти соображения отняли у Панька последние остатки мужества, и он не отважился зайти в здание, а только издали стал заглядывать туда.
Он смотрел с таким напряжением, что видел каждое пятнышко на стене, затоптанный пол, совершенно черный у дверей, а там, в глубине, его пересекали белые и темные полосы. Но при этом Панько убедился, что коридор тянется далеко и что там светло.
«Значит со двора есть второй вход. Вот бы оттуда зайти!» — мелькнуло у него в голове. Недолго думая, он обошел здание и, свернув в узкий переулок, убедился, что позади здания тянется двор и упирается в высокую стену. В этой стене было двое дубовых ворот.
«Эх, — подумал Панько, — узнать бы, которые ворота?»
Он вернулся назад и подсчитал, что избирательная комиссия заседает в третьем от угла здании. «А вдруг к этому дому нет ворот?» — подумал Панько и зашептал молитву, заходя обратно в переулок.