— Крошка ты мой, — сказал ему Эрнест, — порох не растет, а приготовляется из смеси толченого угля, серы и селитры.
— Я не знал этого, — возразил Франсуа, который не отказывался от случая узнать что-либо: — благодарю тебя, что сказал мне.
Предоставив молодому ученому удовольствие поучать своего брата, я до такой степени отдался устройству носилок, что жена моя и два младших сына успели ощипать кучу убитых птиц, прежде чем я заметил это. Количество дичи убедило меня в том, что употребление силков понравилось детям. Хозяйка нанизала всю эту мелкую дичь на длинную и тонкую шпагу, привезенную с корабля, и готовилась зажарить всю нанизанную дичь разом. Я поздравил ее с приобретением вертела, но заметил, что она готовит втрое большее количество дичи, чем какое нам нужно для обеда.
Она отвечала, что решилась зажарить всю дичь, услышав от меня, что садовых подорожников можно заготовить в запас, полусжарив их и положив в масло.
Мне осталось только поблагодарить жену за предусмотрительную боязливость.
Носилки были почти совсем готовы; я решился после обеда вновь сходить к палатке и объявил, что, как и утром со мной пойдет один Эрнест. Мне хотелось преодолеть в нем его леность и боязливость.
Перед нашим уходом Франсуа снова рассмешил нас простодушным вопросом.
— Папа, — сказал он. — Эрнест говорит, что человек согревается от ходьбы и бега. Значит, если я буду бегать слишком скоро, то могу и загореться.
— Нет, друг мой, хотя от шибкого бега и согреешься, но ни дети, ни даже взрослые не могут бегать так скоро, чтобы тело их, от трения частей, могло загореться. К тому же тело человека не сухое дерево, чтоб могло воспламениться. И потому успокойся и бегай, сколько тебе угодно.
— Это хорошо, — сказал Франсуа, — я люблю бегать, а тут стал было бояться.